– Так оно.

Слова образуют сеть, словно каменные растения в старых храмах, и там можно запутаться.

– А как твоя рана? Она не зажила еще?

– Почти зажила.

– Что ты там делал?

– То же, что и здесь - двор подметал. Молился.

– А Урс?

– О! Он подавал пример, как сторожить, ихним псам. Я его повязал с тамошней сукой, вроде платы за постой.

Нет, словесные лианы захватывают все равно, а за ними - тяжелая печаль.

– Все!
– закончил, посмеиваясь, Игнатий, - Я отчитался!

Он развязал бенедиктов пояс, и одежды потекли, поползли, словно шкуры линяющего змея.

– Что с твоей рукой? Она трясется.

– Ничего страшного, кровопускание. У тебя вот белки блестят, как у эфиопа. Совсем белые.

– А, просто кровь еще не восстановилась.

И куртка, и рубашка Игнатия словно бы растворились в тенях. А Бенедикт уже преклонил колено и замер так. Все та же грудь, плоская и широкая, она только недавно пошла сухими складками; и выступы на концах ключиц, словно бы защита от ударов сверху. Потом припал головою к груди его, Игнатий все поглаживал короткую седину, а Бенедикт, словно врач, внимательно слушал биение сердца, ухо его скользило вних. Когда головка возбужденного члена коснулась подбородка, Бенедикт заметил, что сердце Игнатия застучало медленнее и стало замедляться во время выдохов. Игнатий сказал задумчиво:

– Прости, я не знал, что ты не можешь жить без меня.

Это было похоже на пальцы лучника, отпускающего тетиву - стрела освободилась и полетела. Тот, чья страсть сильнее, отдается - иначе она превратится в насилие. Бенедикта перекинуло на спину, он метался так, что Игнатия взяла холодная оторопь.

Потом случилось что-то. Игнатий поглаживал его по груди, успокаивая, бормотал: "Тихо, мой хороший, тихо! Да что же с тобой?"... Вот двое управляли лодкой на спокойной и капризной реке, но потом кто-то замешкался, вовремя не отпустил весло, и лодка оказалась на мели. Тогда Бенедикт повернулся на бок и открыл глаза. Заботило его вот что:

– Тебе, - сказал он.
– Скоро придется уйти. Если ты еще не прирос к месту.

– Что?!
– испуг его очевиден, он не понимает...

– Смотри: тебя подранили, и теперь нас заметят. Тогда меня переизберут. Что тогда, я не знаю. Лучше тебе уйти.

Игнатий только головой покачал. Он развернулся спиной вверх, словно бы защищая мягкий живот. Белки глаз его ярко и пугливо поблескивали, а радужки по-прежнему были мутноваты и спокойны.

– Игнатий, инквизитор умирает.

– Да, в монастыре говорили. Это же хорошо?

– Погоди!
– властно, как студента, оборвал его Бенедикт, - Убийство будут расследовать.

– Убийство?

– А ты думал?

Игнатий знал, конечно, что его покровитель изрядно боязлив и подозрителен. Но он не предполагал за ним способности долго жить в страхе и действовать, в застывшем ужасе - словно во льдах. В этом взрослый человек, отставной моряк был подобен ребенку - прежде он вверял себя самым разным капитанам и ждал, что им распорядятся разумно; того же он ожидал и от Бенедикта.

"Странный у него облик, - думал Бенедикт и пока помалкивал, - Полупрозрачная кожа, глаза темные, нос тонкий и курносый. Во что-то цельное не складывается. Он вообще странный". А на спине Игнатия была записана вся его история. Она закончилась десять лет назад, но совсем недавно кто-то начал писать ее заново. Вот округленный красный рубец на ягодице - он будет менять цвета и только через полгода станет таким же белым, как и остальные. На лопатках косые клетки от линьков, уже очень старые; рытвина от кастета на плече. Такие же широкие следы по бокам ягодиц - это он уворачивался от пинков по яйцам. И резаные раны на боках. На том плече, что теряется в тенях, пулей вырван клок мяса, она прошла по касательной. Если его сожгут, никаких рубцов и никакой кожи не останется.

– А как же библиотечные старикашки?
– спросил Игнатий.

– Про них никто ничего толком не знает и неболтает. Говорят, они родственники или даже браться - Герхардт и Людвиг, Коль и Вегенер - ох как похоже! Вернее всего, они много чего знают и могут пустить знания в ход, если их пытать. Вид у Людвига такой. Кроме того, они слишком старые.

– Угу. Кому нужна их обоссанная постель? но мы-то еще...

– Вот именно. Я тебя напугал?

– Да ты сам перепуган!

– Само собой, само собой... Тогда слушай.

Бенедикт так насупился, что стал похож на восьмидесятилетнего. Он оперся на локоть, потом ему стало неудобно, и он прилег. Так получилось, что всю историю странствий Антона Месснера он нашептал Игнатию на ушко. Тот поверил каждому слову - в морях и на островах случаются вещи и более диковинные, но почему-то обязательно с кем-то другим...

А Бенедикт вновь оперся на локоть, требовательно уставился на возлюбленного, помедлил и спросил неожиданно робко:

– А если б мы ушли туда, в Иерусалим Подземный? Здесь мы живем среди молодых и с ними нечасто соприкасаемся - и там, наверное, сможем. Как думаешь?