Кот все еще принюхивался то к белым фигурам, то к пальцам доктора Коля, поглядывал вопросительно. Людвиг взмахнул пальцами:

– А ты чего сидишь тут, белоглазый? Беги-ка за хозяином!

Базиль спрыгнул со скамеечки, по своей привычке промедлив и странно квакнув. Антон поджидал его (высматривал, нет ли поблизости большого желто-пегого пса), и толстому коту не пришлось бежать слишком быстро.

Людвиг Коль собирал книги и читал людей. Именно он настаивал на кандидатуре Бенедикта, когда выбирали ректора. Больше просто некого было выбирать - если б не этот единственно возможный кандидат, то архиепископ с богословами, купцы, медики и церковь изрядно потрепали бы друг друга. В наше время из доктора Коля получился бы прекрасный начальник кадровой службы, особенно в каких-нибудь тайных силовых структурах. Он прогнал магистра и его кота для того, чтобы подумать в одиночестве. Выражение "подумать вслух" означает вовсе не то, что обычно. Так называл самые понятные и расхожие мысли Людвиг Коль, а все остальные, кто чего-то стоил, знали, как можно думать вслух и думать про себя. Но они этим названием не пользовались, оно тоже было тайной доктора Коля. Так вот он думал вслух о Месснере и ректоре, но Антон был занят и этого не услышал. И не мог бы, потому что ни Бенедикта, ни себя самого он не знает. Не мальчишеское это дело. А вот кот что-то услыхал и был прогнан. Людвиг параноиком не был, потому его и не смущало, о чем мог бы догадаться кот. Но кот не должен демонстрировать того, что умеет вынюхивать мысли, это его самого, Антона и Людвига убережет от сплетен, порождающих обвинения в колдовстве.

Доктор Коль превратился в старого нелепого Людвига, начал так и этак пробовать фигуры и думать "про себя". Это не касалось ни ректора, ни новичка, ни позорной смерти инквизитора, еще не наступившей. Дело было в его начальнике, шарообразном Вегенере по прозвищу Китовый Жир. Дело в том, что Вегенер запивал ежегодно в конце лета или в начале осени. Поэтому-то Людвиг и вывел Антона поиграть в шахматы на свежий воздух. Герхардт Вегенер страдает странным изъяном: казалось, что с июльской жары к нему незримо подступают бесы и нашептывают невнятные обвинения; он пытается их понять, но не может. Чтобы понять, в чем же он виноват и как согрешил, Герхардт пьет сначала пиво и вино, а потом и крепкое. Этим он открывает двери разума, и радостные бесы все обвиняют и обвиняют его, а он им верит. Сегодня он начал настоящий крепкий запой и пробродил всю ночь в холодном подвале - в книгохранилище его таким допускать нельзя, он будет портить те писания, которые, как ему кажется, были источниками греховных соблазнов. Так вот, он бродил в подвале, как тень в Аиде и подыскивал, где же и на чем тут можно повеситься, а Людвиг незаметно убирал все опасное. Потом он упился, уснул, и поднять его наверх стало невозможно. Тогда Людвиг укрыл его и ушел, чтобы не простудиться, наверх. Сейчас доктор Вегенер должен проснуться и отыскать кувшин пива - он-то думает, что сам припрятал его с вечера! Когда он опохмелится и умоется - в радости, что его опять никто не заметил, то может направиться в церковь надоедать священнику. Он может исповедоваться по два-три раза в день, и грехи его, все более несусветные и фантастические, должны духовника смущать. Священник еще молод и на всякий случай верит всему. И, соответственно, не может назначить подходящую епитимию. Согласно же скромному мнению Людвига, у его начальника грех был один, но стойкий - то самое сочетание гордыни и уныния, что порождает злобную меланхолию. Но священник не казался опасным - он молод, не уверен в собственной мудрости и чего-то постоянно стыдится. Кроме того, тайну исповеди не разглашают. А бесы доктора Вегенера умны и никогда не обвиняют его ни в ереси, ни в колдовстве, ни в противоестественных сношениях. С приходом заморозков безумие доктора Вегенера отступит до следующего лета, а мальчика нужно посвятить в эти подробности не сегодня, сначала нужно испытать его еще. Ого - удалось-таки вывести из-под всех трех ударов березового короля! Но с риском, с риском, конечно же, не без этого...

Ага, вот и Бенедикт; уже второй раз прогуливается от церкви к воротам. Такого наивного и безрассудного человека Людвиг Коль никогда бы не оставил у себя. Значит, сторожа все нет, - и его пса почему-то тоже, но они никогда не встают так поздно. Он то приходит, то уходит, но опасно ли это?

***

По воскресеньям священник по-быстрому делал то, что полагалось - ведь утром почти все в университете отсыпаются. Сегодня ректор, прихожанин неусердный, перещеголял всех, пришел совсем один и устроился на обычном месте в первом ряду. Священник, входя, смущенно потер шею, помешкал и решил начинать. Он старался - с тех пор, как приехал инквизитор, служил часто и по-своему добросовестно. Стыдился он сейчас того, что по самому краю облачения, на шее, у него выступили огромные и болезненные прыщи - в церкви всегда было сыровато и холодновато, а прыщи не только от этого, но из-за всяких волнений, связанных с приезжим инквизитором. Кажется, сегодня ректора бьет озноб; наблюдать и контролировать он не будет, потому что выглядит совершенно больным. Хорошо, если не начнет сморкаться и кашлять.

Священник начал, Бенедикт слышал привычный текст, но смотрел не на кафедру, а просто под ноги, и голова его мелко тряслась. Священник подумал, что его прихожанин плачет, но это было не так. Просто он предельно сосредоточился в молитве или медитации, и должна же у него когда-то начать трястись голова, ведь он уже старый? На самом деле священник завидовал ректору: при очень похожем телосложении и складе лица старик все еще легко порхал (до сего дня) и на кафедре смотрелся превосходно. Сам же священник был зажат и неуклюж, облачение на нем хорошо сидело в зависимости от настроения - обычно оно торчало коробом. Настроение, как правило, было никудышным. Отринув суетные помыслы (и это на кафедре!), священник привычно устыдился и разозлился на единственного прихожанина - служба в пустом храме понравилась бы ему куда больше. Но потом он и почувствовал себя так, словно храм совершенно пуст. Это голова ректора вдруг перестала дрожать.

Бенедикт же если и молился, то не словами. Видеть сейчас на кафедре свое дурное отражение, этакую стыдящуюся самой себя обезьяну он не мог и рассматривал серый камень пола, пока его взгляд не остановился на плитке расколотой. Трещина напомнила ему некий овраг. Вероятно, то был овраг у виселицы, куда Игнатий отвез хоронить Урса; тот самый овраг, куда очень давно уходил прятаться Антон Месснер из Гаммельна, заподозренный в ереси. Пока священник говорил то, что ему положено было, ни во что другое, кроме висельного оврага, эта трещина превратиться не могла. Именно туда чаще всего студенты-медики и их преподаватели ходят за трупами. Как-то раз Бенедикт выпросил у Людвига итальянский анатомический атлас, рассмотрел его и вернул. Если у здешних студентов нет в распоряжении таких прекрасных гравюр, пусть тогда сами охотятся на мертвецов и находят эту жуткую красоту в тех обрывках, что им достанутся... Антона загнала в тупик именно виселица, благодаря ее нарастающему давлению он и прорвался в другой мир. Или его выдавило туда.

Несмотря на отказ Игнатия, Бенедикт даже не думал о том, зачем им уходить - это ясно. Ему было важно, куда идти и как. Холодное отчаяние его еще ночью утратило накал, а гибель пса не восстановила его. Пришло иное чувство. Он в самом деле почти плакал - просто не привык изливать слезы. Пса было очень, очень жаль - как бы Урс ни относился к самому Бенедикту. Что-то было в этой живой шерсти с капельками росы - она еще не знала, что обречена, через два-три дня облезет где-то под землею. Урс иногда играл с теми, кто больше всего походил на детей; но это днем, а ночью он мог прихватить того же самого фукса за штаны при попытке к бегству. Тоска это была - как если бы в груди что-то растаяло, и мясо начинает гнить. Тоска и бессилие. Если шуточка с клопами могла быть действительно шуткой: когда ребенку что-то запрещают, он сделает это еще раз и уже потом угомонится, - то убийство собаки означает: травля и не прекращалась, все началось снова. Бенедикт готов был разреветься, но именно этого сейчас делать было ни в коем случае нельзя. Не к Людвигу же потом обращаться за защитой...

Когда священник покинул кафедру, Бенедикт и не пошевелился. Священник подождал тихонько - вдруг прихожанин в таком состоянии хотел бы что-то сказать или даже исповедаться, но Бенедикт этого не понял. Священник ушел, и только тогда ректор немного обмяк и опустился на колени. Огромное, не пропорциональное храму темное распятие, чуть в стороне, преграждало путь к кафедре священника. Наверху не было ничего необходимого - как если б ты лез и лез наверх по каменной стремянке, а путь твой становился все уже и уже. Но эту церковь строили с большей любовью, чем иные здания, и сделали светлой. Искусства мастеров витража не хватило тогда на сложные сцены, но со светом стекло играло так, как от него и требовалось. Центром одного из круглых оконец был цветок шиповника с золотой сердцевиной. Это мог быть розово-красный человек, подобный Распятому, с пронзенным сердцем раскаленного золота, излучающим свет. Этот-то бледный, золотистый и розоватый потом дал вспомнить о празднике, о белых облачениях. Человек в белом, священник, напомнил о другом человеке в белом - о старике Эомере, если он, конечно, человек. Если Игнатий прав, если Подземный Иерусалим затопили пещерные воды и дверца в камне заросла, если мертвый Крысолов и подземная Императрица не могут помочь им, то Эомер, очень живой и сердитый...

Не додумав мысль, Бенедикт согрелся изнутри, встал с колен и слабо улыбнулся. Чуть поклонившись стеклянному цветку, он вышел вон. Но не срочное дело погнало его - просто он вспомнил, что у Вегенера наступил период исповедей, и ему не хотелось сталкиваться с безумным пьяницей - нельзя было разочаровывать ни его, ни особенно душку Людвига в том, что пьянство это скрыто от всех. Вероятного, священник где-то поджидал заведующего библиотекой.

Но времени прошло не так много, чтобы Герхадрт Вегенер успел опохмелиться, подняться на тощие ножки и вымыться. У Игнатия было время, чтобы похоронить Урса и выпить за него. Маленький моряк не был ни трусом, ни пьяницей, и он был как-то по врожденному знанию благоразумен - почти всегда. Если бы кот Антона успел поближе познакомиться с ректором, тот бы понял, что подобное благоразумие свойственно и Базилевсу, но кротость кота отнюдь не свойственна Игнатию...