Шрифт:
– И ты пришел встретиться с его душой?
– Да.
– Ты хочешь, чтобы твоя душа отправилась вместе с нею?
– Да.
– А если он не согласен, если ты ему там не нужен - ты об этом подумал?!
Бенедикт помолчал:
– Если не согласен, он сам мне об этом скажет, так?!
– И тогда ты останешься один. А тогда душа твоя развалится и не потребуется даже мне.
– Пусть так. Сделай это, Радамант, прошу тебя.
– И что я с этого буду иметь?
– Мою душу.
– Мне ее надо?
– Не знаю. Решай сам. Бери или отказывайся.
– Смотри-ка, а ты с ножом!
– ножа Бенедикт пока не доставал!
– Хорошо же, - нахмурился Радамант, оценивая, - Ты решил - сделаю, но сначала взгляни, посмотри. Я - Радамант, я первый судья Преисподней, и в моей власти - оставить ли душу там навсегда - или выпустить. Куда ее отпустить, решаю я. Так смотри же!
Сальный шут стал владыкою, указал в простенок справа. В кабинете Бенедикта там висела копия карты. Здесь же в синюю стену было вделано прямоугольное зеркало в рост человека, плоское - и вделано так прекрасно, что не просматривались швы. Снова зеркало... Оно мимоходом отразило Бенедикта, а потом вдруг позеленело - но не прозеленью мутной воды и венецейских зеркал, а травянистою зеленью поздней весны или раннего лета. Верхняя треть его прояснилась, поголубела, подернулась бледною дымкой, зарозовела. На горизонте встали туманные горы, а пред ними - альпийский луг, и каждый лист нежной травы был отлично виден. Может быть, трава и шуршала... Такого нет нигде, такой цветущей травы по колено, все выедают овцы. Неужели это Рай?
– Лучше!
– изрек Радамант, - Смотри же!
Трава действительно шуршала, но не от ветра. Ветерок едва ласкал ее, а шорох звучал грубовато. Это брел желто-пегий лохматый пес. Он понурил голову и опустил хвост, словно стыдился чего-то. Плелся медленно, в надежде, что его обязательно нагонят.
Вслед собаке заспешил невысокий человек. Бенедикт узнал Игнатия сразу, по прямой кромке черных волос. Но Игнатий совершенно перестал хромать! И одет он был очень, очень странно - в безрукавку оленьего меха и такой же набедренник, к которому снизу пристегивались штанины и какие-то меховые носки. Он торопился, а за его спиной тряслось копье в полосатом кожаном чехле с раковинами и кисточкой из оленьей гривы.
Радамант шептал:
– Это старое, старое время. Еще до того, как Адам и Ева стали обрабатывать землю. Тогда здесь жили охотники, и он идет к ним. Представляешь, стада оленей там, где он жил, а здесь - табуны злобных коней и стада больших быков! Как он будет счастлив тут!
Пес услышал и развернулся в прыжке сразу на четырех ногах, бросился на шею хозяина. Тот ласково подергал его за уши, почесал и снял тяжелые лапы с плеч. Урс уронил бы его, если позволить псу все, что ему захочется.
– У него есть Урс и каменное копье. Он найдет людей и останется с ними. Подумай, ректор - он будет жить счастливо. А тебя он уже забыл или скоро забудет.
– Пусти меня!
Бенедикт коснулся зеркальной поверхности. По картине пробежала быстрая рябь, но пес его не учуял, а Игнатий даже не оглянулся. Бенедикт ожидал, что рука провалится в зазеркальный мир как в воду, но стекло не пропустило его.
– Это обыкновенное зеркало. Не надейся. Ему там самое место. Здесь он мусор убирал и продавался, а там он станет божеством. Он изобретет лук и гарпун. Когда острия гарпуна сломаются, он сделает из остатка первый в мире вязальный крючок. Он любит рыбачить, он научит этих людей плести сети и строить ловушки, он спасет их от весеннего голода. Может быть, сделает первую лодку. Он станет богом, а пес - его священным животным. Он вспомнит все, что надо, не зная, откуда это взялось - но не тебя!
– Пропусти, - мотал головой Бенедикт.
Радамант перегородил путь креслом и вертелся на месте, издавая запах падали.
– Погоди!
– осенило Бенедикта.
– Если он будет богом, я пригожусь как жрец.
– Там нет жрецов. Это тут ты чего-то стоишь, но как ты будешь охотиться? Станешь ли рыбачить? Ты ничего не умеешь, а гарем у него образуется и без тебя. Педерастия ради него станет священной обязанностью юношей.
– Все равно пропусти.
– Хорошо же, - обозлился Радамант, - я его тебе живым отдам. Таким, каким он стал в последний свой день. Ты так решил, и он выживет. Но видение об охотниках запомнит, не сомневайся.
Бенедикт перепугался:
– Нет, не надо, оставь так, как есть!
– Теперь уж не оставлю! Ты сам решил.
– Душу отдам! Оставь ему это посмертие!
– А на что мне твоя душа?
– задумался адский судья, уперев палец в висок.
– Слушай, ты, зловонная тварь! Я, наверное, сдох уже. Мне все равно идти через тебя, калека, сидень! Так вот и суди, если ты действительно судья. Жрешь чужую боль - так жри мою, мерзавец, пока я здесь. А то уйду.
– Ого-го! А я придумал, что мне делать с твоей душонкой. Вот слушай - ты сам ее отдал, теперь терпи.
– Слушаю.
– Ты ее продал за его покой, ты это помни, крепко помни! Что не так - и я его верну. И тебя верну. Делайте тогда, что хотите!
– Радамант вроде бы обиделся?
Сияющий, довольный, Радамант вытянул указательный палец, но указал им не вверх, как принято у людей, а в пол:
– Я беру тебя в Ад палачом. И не отлынивай, иначе...
– Что ж...
– Ты сам так решил. Я оставлю твоего Игнатия в покое, пока ты будешь верен мне. Ты же мучитель и страстотерпец по природе, так и мучай, будет тебе полная свобода и раздолье. Ты будешь помнить, что никогда его не увидишь, что он о тебе не вспомнит - ты же всегда это знал, не так ли? Он позволял тебе любить его, не больше, и скоро ты его возненавидишь. Но ты можешь быть счастлив - то быдло, что пеклось у меня на сковородке - злобные дураки, мастурбирующие после сожжения еретиков. Там будут многие, но только не твой возлюбленный, он слишком прост для ада. Я открыл истинную природу его души, и тебе твою раскрою. Это справедливо, не находишь? И тебе я даю полную свободу мести. Ты же безмерно ревнив и мстителен, так и проявляй свое отвращение к этим разумным скотам так, как захочешь, и храни неприкосновенной память о своем любовнике, я согласен! И еще - в аду много таких, как ты...