Я собираюсь уйти, но он преграждает мне путь.

– Даже ничего не скажешь?
– спрашивает он озлобленным голосом.

Мне становится не по себе. Кажется, что он готов голыми руками вырыть могилу и, не задумываясь, кинуть меня в нее. Ему бы, наверное, доставило удовольствие слышать, как я задыхаюсь под слоем земли.

– Скажи же хоть что-то!
– он срывается на крик, а после падает передо мной на колени и начинает рыдать, - Хоть что-нибудь...

Он опускает голову на землю. Теперь я вижу, что сделала, и как выглядят вдребезги разбитые мной люди.

Я тоже опускаюсь на холодную землю. Хочется дотронуться до него, но мне страшно касаться его трясущегося от истерики тела. С каждой минутой его всхлипы становятся все тише и примерно через двадцать минут, наконец, стихают.

Он поднимает голову и смотрит на меня красными от слез глазами. Его лицо перепачкано кладбищенской землей. Я достаю из сумочки влажную салфетку и протягиваю ему. Его презрительный взгляд становится равнодушным. Он, словно вообще забыл, что я здесь нахожусь.

– Спасибо.

Он берет салфетку и принимается наскоро обтирать ей лицо. После чего поднимается на ноги и, в последний раз бросив взгляд на могилу Марка, уходит.

Пора возвращаться. Встречи с кем-то еще я не переживу.

Вернувшись к машине, я вижу обеспокоенного отца.

– Я уже собирался идти за тобой, - говорит он, залезая в авто.

– Зачем?
– спрашиваю я, пристегивая ремень безопасности.

– Отец Марка выходил с кладбища. Испугался, что вы пересеклись.

– Мы и пересеклись, - тихо говорю я.

– И как прошло?

– А как ты думаешь?

– В смысле?

– А что бы ты сделал, встреться с моим убийцей?
– спрашиваю я, внимательно смотря на отца.

– Убил бы, - выпаливает он, поздно осознав, какую глупость сморозил.

Папа смотрит на меня извиняющимся взглядом.

– Ничего, я понимаю, - говорю я убитым голосом и отворачиваюсь к окну.

40 глава

Спустя год, два месяца и восемь день.

Я поражаюсь выдержке и спокойствию Макса. Толком не отдохнув после дороги, он снова оказывается за рулем.

– Извини, что заставила тебя посреди ночи тащиться куда-то.

– Я только за, если это хоть как-то тебе поможет, – отвечает сосед уставшим, но уверенным голосом.

Кивнув, я отворачиваюсь к окну. Ночная трасса – одна из самых красивых вещей. Не понимаю, почему ее до сих пор не причислили к одному из чудес света. Зачарованная огнями фонарей и проезжающих мимо автомобилей, я не замечаю, как пролетает время.

Навигатор сообщает, что мы добрались до пункта назначения.

– Теперь направо и прямо. Нам нужен восьмой дом, – говорю я Максу.

Через пару минут мы оказываемся на моей даче. Макс включает фонарик на телефоне. Найдя нужный ключ в связке, я открываю железную калитку с облупившейся краской. Как же давно сюда никто не приезжал. Родители совершенно забросили огород. Сейчас он полностью зарос бурьяном.

– За домом должны быть бревна. Сможешь развести костер? – спрашиваю я.

Макс озадаченно смотрит на меня.

– Могу попробовать. Главное не устроить пожар.

Через бурьян он пробирается в сторону леса, откуда возвращается с горкой мелких сухих веточек.

Макс выдергивает сорняки, обкладывает место для костра кирпичами, найденными около дома, укладывает на землю растопку и поджигает ее принесенными из машины спичками.

Маленький, еле заметный огонек, разгорается в пылающий костер. Макс подкладывает все более крупные ветки, пока я стою рядом и наслаждаюсь полыхающими языками пламени в сопровождении с трескающимися звуками.

Я достаю из кармана письма.

– Не возражаешь, если я прочту вслух?

Освещенное светом костра лицо Макса выглядит таким сочувствующим. Он и без слов догадался, что я собираюсь сделать, и что именно сейчас услышит.

Я не издала еще не единого звука, а слезы уже проступают на глазах. Может быть, когда-то я стану сильнее и научусь сдерживаться, но пока это физически невозможно.

Первое письмо, лежащее сверху, написано для Анны.

– Помнишь, когда мы вдвоем ходили на мемориал, ты сказала: «Хотела бы я сделать в жизни что-то настолько значимое, чтобы и в честь меня зажгли вечный огонь». Я тогда согласилась, но сейчас осмелюсь поспорить с тобой. Какие бы атрибуты не напоминали нам о потерях, без памяти, запечатанной в сердце, никто не вечен. А я буду помнить и никогда тебя не забуду, Анна.