– Как вы себя чувствуете?

Вадим уже изнемог от трех сказанных слов и хотел быстрее в спасительное небытие потери сознания, но все же выдавил сквозь зубы:

– Болит... Все болит...

Врач взял безвольное запястье, прослушал пульс и, заметив шевеление век на изможденном лице, наклонился к солдату:

– Это пройдет. У вас тяжелая контузия, но серьезных повреждений нет. Нужно только время. Наберитесь терпения, все будет хорошо. Боли мы снимем.
– И осторожно спрятал руку Вадима под одеяло.

Перешли ко второму раненому с забинтованной головой, что неподвижно лежал, опутанный проводами датчиков и трубками капельницы. Как во сне к Вадиму долетели обрывки фраз, произнесенные вполголоса врачами: "Пулевое в голову с задеванием правого полушария... Восьмые сутки... Искусственная вентиляция... Аритмия... Скорее всего..." И опять то ли сон, то ли потеря сознания у Вадима.

– Скорее всего, не жилец.
– Палец доктора приподнял веко закатившегося глаза раненого.
– Но, чем черт не шутит. И на двенадцатые сутки, бывает, оклемаются, - повел взглядом в сторону Бута, - и вполне адекватные.

– Но, не с "пулевым с задеванием", дорогой коллега. Какая, уж, в этом случае адекватность, - бесстрастно ответил кто-то. Другие промолчали.

Врачи вышли. Бесшумно впорхнула молоденькая медсестра в накрахмаленном колпаке с красным крестом. Бегло окинула профессиональным взглядом застывшие на кроватях фигуры, частоту падающих капель в капельницах, показания приборов. Поправила занавеску на окне и так же выпорхнула, не заметив согбенного ангела в изголовье того, что с "пулевым с задеванием". И капли в его капельнице перестали падать.

"Гробарь" с роты обеспечения госпиталя привычно сколотит неказистый гроб. После того, как 40-я армия двинулась "за речку" помощь интернациональную оказывать, многое здесь - в госпитале, вошло в привычку. Медсестры уже не теряли сознание при виде окровавленных стонущих тел. И солдат-"гробарь" понял, что лучше загонять гвозди в крышки им же сколоченных гробов здесь - в Ташкенте, чем трясущимися руками патроны в пулеметную ленту где-нибудь "на точке" в неприветливых горах "братской" Республики Афганистан.

Жестянщик запаяет цинковую оболочку гроба, и с ощущением хорошо сделанной работы раскурят солдатики по "косячку" из местной "травки". Глубоко втянут расширяющий зрачки сладкий дым и замрут с блаженной улыбочкой на физиономиях: "Не так уж жизнь плоха".

И уже не "черный тюльпан" понесет тело несчастного в родные края, а обычный рейсовый "борт" Аэрофлота. Умершие в госпиталях не войдут в число тех пятнадцати тысяч четырехсот человек боевых потерь Советского Союза за десять лет "афганского интернационализма". Не войдут. Не удостоятся, так сказать, не сподобятся. Вот такая лотерея и такая математика той необъявленной войны.

Могильная тишина воцарилась в палате. Старинная кладка стен неврологического отделения глушила звуки расположенного по соседству железнодорожного вокзала, где жизнь кипела уже с примесями войны. А Ангел-Хранитель контуженного бережно укрыл своего опекаемого смирительным покрывалом беспамятства - единственной пока защитой того от страшных болей.

Зима в этом южном городе сдалась еще в конце января. По ночам она еще стелила подбитое изморосью одеяло тумана, но раннее солнышко своими лучами-саблями легко кромсало густую пелену, высушивая и быстро подогревая сырой утренний воздух.

Все мало-мальски ходячие неврологического отделения после обхода тянулись в старый парк, пропахший прелыми прошлогодними листьями. Солнце тянулось все выше и выше, и вот уже исчезал помалу тленный запах уснувшей осенью природы, а рвался в оживающий мир молодой, задорный, неусидчивый аромат первой зеленой травки и набухающих почек.

Вадим присел на "свою" скамейку. Тихонько нащупал позу, при которой, казалось, притихает боль, и, закрыв глаза, подставил лицо теплым солнечным лучам. Он облюбовал эту скамейку еще, как только начал с трудом выходить на прогулки. Она стояла в стороне и была без одной доски, этим, наверное, не привлекая желающих присесть. За это и оценил ее Вадим, искавший уединения, а в уединении - спокойствия и возможности хотя бы притупить, хоть ненадолго, бесконечную головную боль.

Скамейка стояла впритык к старому ясеню. Вадим, сдвинув шапку на лоб, прижимал затылок к шероховатой коре и так сидел, замерев. И боль потихоньку уходила. Казалось, старое дерево, насмотревшись на своем веку страданий прошедших через госпиталь солдат, стало целителем. Этот худой, изможденный постоянной мигренью солдатик, кажется, почувствовал в дереве этот дар, и ясень на каждом сеансе усердно, по капельке, уносил своими разбуженными весной соками хворь этого несчастного. А может это Вадим напридумывал себе? Но ему становилось легче.