– Что ты сказал, гнида? А меня волнует? Я какую задачу поставил тебе, салага? Почему не выполнил приказ? А ну бери, сука, и жри эту "Приму"! Жри, я сказал! Вот так. А теперь упор лежа принять! Пятьдесят раз отжался! Считать в голос! В голос, я сказал! Вот так.

"Круглик!
– вдруг озарило Вадима.
– Точно он! Вот уже воистину - гора с горой не сходятся".

– Что, сдох, чмо? И десять раз не отжался и сдох? А ну вставай, плесень!

Послышался вскрик и глухой звук упавшего тела. Вадим открыл глаза. Фигура в измазанном больничном халате, скрючившись, лежала на земле, а сержант Круглик пинал ее ногой. Без усердия, а, скорее, брезгливо. Еще трое сидели, развалившись на скамейке, и раскидывали карты - играли в "очко".

– Подымайся! Подымайся, дерьмо собачье! И откуда эта плесень в армию попадает? Мамкины сынки! А потом вешаются. А командир виноват! Да, чмо? Я тебя спрашиваю! Ты удавишься, а командира под суд, да? Иди, падла, вешайся! На глазах у меня вешайся только, падаль! А то у меня один удавился, вот такое же отребье! Так затаскали особисты. Из-за такой гниды, как ты, затаскали! Так хоть увижу, как удавишься! Иди, вешайся!

Фигура поползла в сторону, всхлипывая. Круглик за ней, подгоняя пинками.

Вадим, как сомнамбула, поднялся:

– Товарищ сержант.

Круглик обернулся. Трое за картами не среагировали - на кону был крупный банк.

– Товарищ сержант!
– вновь окликнул Вадим и медленно двинулся к удивленному Круглику. Замызганная фигура на земле все так же скулила вполголоса.

– Чего тебе?
– настороженно спросил сержант, присматриваясь к странной личности.

Вадим остановился за два шага и уперся взглядом в раскрасневшееся лицо Круглика. Боль в черепе била кувалдой, стараясь расколоть голову и вырваться наружу.

– Я был у вас на пересылке, не помните?
– Тон вопроса никак не гармонировал с остекленелым, почти безумным взглядом Бута.

– Ну.
– Сержант вспомнил этого пограничника. Странный какой-то.
– Ты что, обкуренный?
– спросил удивленно.

– Мы были вдвоем. Я и Валик. Валентин Обиход. Он у вас остался, - не обращая внимания на вопрос, медленно, с расстановкой, промолвил Вадим.
– Где он сейчас?

Было притихшая на земле фигура вновь заскулила.

– Что, мразь, ожил?
– среагировал сержант.
– Давай, давись! Вон на поясе своем давись, сука! Или тебя подсадить?
– Круглик уже остервенело пнул ногой свернувшегося калачиком бедолагу.

Вдруг резко подскочил к Вадиму, схватил толстыми цепкими пальцами за отвороты больничного халата и выкрикнул визгливо:

– Обиход? Дружок твой? Удавился твой кореш на собственном ремне! Удавился и разрешения не спросил, гад! А мне дисбат шьют из-за такой вот мрази! Вставай!

Круглик опять набросился на лежащего.

Боль ломила череп, и казалось, еще чуть-чуть и разлетится он на тысячи кусочков, и в этом взрыве боль исчезнет. Как исчезла испепеленная взрывом картина апокалипсиса в горах Гиндукуш. Пусть вместе с сознанием, пусть даже грозит опасность не вернуться, не пробить лед капсулы-могилы! Пусть! Вадим с нетерпеливой дрожью ждал этого момента, но череп держал боль.

"Надо ей помочь! Надо помочь боли вырваться! Вскрыть!" - И Вадим сделал шаг к беснующемуся сержанту.

– Что? Чего хочешь? Защитить его хочешь?
– брызгая слюной, Круглик опять схватил Вадима за отвороты халата и резко дернул. В расширенных до невозможности зрачках Бута он на мгновение увидел свое отражение. И показалось сержанту Круглику, что именно оттуда хлестнуло ослепительным огнем.

Кувалда рвущейся наружу боли удесятерила силу удара. Вадим одним резким взмахом головы размозжил лбом нос сержанта. Тот, закрыв лицо руками, охнул и осунулся спиной по дереву. Вадим упал перед ним на колени, отодрал руки сержанта и с новой силой влепил лбом в залитую кровью физиономию. Раз, второй, третий. Круглик безформным мешком завалился на спину.

Скорчившаяся и скулившая со всхлипами фигура опущенного издала пронзительный крик ужаса, когда Бут, оперевшись на руки, почти лежа, выплевывая свою и чужую кровь, начал бичевать лбом превратившееся в кровавое месиво лицо Круглика. И с каждым ударом, чувствовал Вадим, выплескивалась из его черепной коробки порция той так изводившей его ядовитой хвори, в которой перемешались и боль за замордованного друга Валентина Обихода, и боль за истерзанного безымянного изгоя, и своя собственная измучившая до смерти змея-мигрень.