С грустью вспоминал он зимние вечера детства. Тогда ему не надо было никуда ехать, и он был в тепле, уюте и сытости, а главное — с мамой Тулой. Но на свою судьбу он уже не злился, предпочитая просто плыть по течению и стойко переносить все тяготы и лишения своего положения. «Если такова воля царя, — размышлял он, — значит, я должен нести службу вместе с другими. Значит, здесь моё место.»

Так он и засыпал: прижавшийся к кому-то, замерзший и уставший. Со временем он начал замечать, что почему-то чаще всего этим кем-то оказывался именно Курск.

В последнюю ночёвку перед приездом, выдавшуюся теплее предыдущих, Орлу не спалось. С тех пор, как он снова укутался в своё одеяло, он уже несколько раз сменил положение. Ему казалось, что он устал настолько, что был даже не в силах сомкнуть уже давно отяжелевшие веки. Отчаявшись и, наконец, сев, он решил просто дремать перед небольшим и постепенно угасавшим костром, у которого ещё хозяйничал Морша. Отсыревшее от дождя и снега дерево горело плохо, но до ушей Орла всё же долетал приглушённый треск, а перед глазами плясали языки пламени. Из-за этого он даже не сразу заметил Курска, который, подойдя к Ване, сел рядом с ним. В руках он держал какой-то клочок бумаги, испещрённый различными чертами и значками. Именно он заставил Орла оживиться, ведь это снова был тот самый чертёж местности, о существовании которого он узнал ещё в доме Ельца. Курск уже показывал его Ване — бегло и ничего не объяснив толком, но теперь он, видимо, намеревался окончательно разложить всё по полочкам. И, хоть свет от костра был довольно тусклым, а сознание — сонным, парню всё же удалось увидеть и услышать всё то, что рассказал и показал ему севрюк. Теперь Орёл уже точно знал, где ему предстоит жить в будущем, и кто из его нынешних приятелей станет его соседом.

Как только Курск закончил, Орёл практически сразу провалился в забытьё. Не потому, что речь их главы подействовала на него усыпляюще, просто он, наконец-то был хотя бы немного успокоен, расслаблен и даже обрадован тем, что неизвестность отступала, а вокруг него были всё-таки не чужие ему олицетворения.

Середина ноября 1570 года, г. Чугуев.

На следующий день после полудня на горизонте показались укрепления. Это был небольшой городок со старой крепостью, внешне казавшийся малопригодным для жилья. Кое-где в поле зрения путников попадали старые полуразвалившиеся мазанки на окраинах, сложенные из хлипкой от старости и влаги глины, и даже сгоревшие остовы, а немощёные улицы посада напоминали степные дороги, тронутые распутицей. Но, в отличии от них, где по обе стороны тянулись просторы, в городе сырость и слякоть окружила путников практически со всех сторон.

Большинство хат всё же были довольно ухоженными и обжитыми, и у крепостного вала город уже не казался столь унылым, как ранее. Кое-где по улицам сновал люд, вдалеке слышалось ржание лошадей — несмотря на старость и запустение, в городе еще теплилась жизнь, и это немного приободрило Ваню и его спутников.

Как гласил царский указ, до строительства южной оборонной черты, их опорным пунктом должна стать эта Чугуевская крепость, и потому Курск направился внутрь неё, ведя за собой всех остальных. Там их уже ждал воеводский дом, представляющий собой небольшое двухэтажное строение, в котором первый этаж был сложен из кирпича, а второй был похож на мазанки, из которых состоял и сам город. В нём-то и остановились уставшие с дороги путники, предварительно поставив лошадей в прилегающую к дому с внутреннего двора конюшню.

Этим же вечером, отдохнув и более-менее приведя себя в порядок, все пятеро собрались в большой комнате на первом этаже. Скорее всего она предназначалась для различных собраний или обсуждений чего-либо, но по старости мебели и общей обшарпанности было видно, что как нужно она не использовалась уже давно. Тем не менее, это нисколько не мешало Курску и его товарищам — после стольких дней дороги и она казалась прекрасными каменными палатами, оставленными далеко в Москве.

— Вот мне всё было интересно, — начал разговор Курск, когда все, кроме Вани, были уже немного пьяны, — почему ты просто так всё бросил и пошёл с нами? — Севрюк явно обращался к Воронежу.

— Да потому что он привык оставлять близких в беде, неужели не ясно? — Насуропился Елец, то и дело бросая злобный взгляд на брата.

— Хе-ей, братюнь, да ты и сам знаешь, что это неправда. Я ж о тебе всегда больше всего пёкся, хотя ты, правда, это вряд ли замечал, потому и не ценил никогда. — То ли брюнет всегда так разговаривал, то ли уже успел изрядно захмелеть, но его голос был весёлым даже при обсуждении столь серьёзных вещей. — А ушёл я потому, что с самого начала не хотел оставаться с Тумой надолго. Не поймите меня неправильно, он, конечно, хорошее олицетворение, и вверенных ему судьбой людей ни за что не продаст, а наоборот — защитит любой ценой. Оно и понятно: в наше неспокойное время в степи каждая жизнь на счету, все важны. Всё дело в его характере… — Вадим залпом осушил пол-чашки. — Так, ладно, братва, начну издалека. Всем слушать! А ты, — обратился он непосредственно к Ельцу, — фыркай поменьше, пожалуйста.

— Да как ты… — Если бы не сидевший рядом с Валерием Морша, тот бы, наверное, со злости запустил бы что-то в столь раздражавшего его брата, но, благодаря мокшанину, всё обошлось.

— В общем, когда батя наш отправился к праотцам благодаря монголам, остались мы с этим ёжиком одни-одинёшеньки. Нет, конечно, можно было наведаться к Рязани, сесть ей на шею и ни о чём больше не думать, но Ельчик был решительно против такого поворота своей судьбы — он уже тогда был, что называется, сильным, гордым, ни от кого не зависящим.

На этих словах Елец картинно и громко хмыкнул, будто говоря всем о том, что россказни брата не больше, чем сказки.

— Только попробуй сказать, что это неправда. Я прекрасно помню, как ты постоянно заливал мне о самостоятельности, угрожал уйти даже, если я всё-таки решу свалить к тётке. Ну, а я что? Почертыхался, да и смирился. Скажу сразу, что сам-то я был бы не против жить в тепле, да уюте, но мелкого моего братика это волновало мало. А я не мог его бросить — он же постоянно лез на рожон, к любому нашему врагу — сразу драться, даже если тот был гораздо сильнее и многочисленнее.