Поглощенные разговором, они не заметили, как плавко остановился поезд.

– Документики, пожалуйста, – послышалось из коридора вагона.

Российские пограничники и таможенники были более доверчивы к пассажирам, чем украинские. У большинства документы проверяли бегло, а вещи осматривали выборочно. В основном у одиноких мужчин молодого и среднего возраста. Более пристально осматривали лиц кавказской национальности, да и то не всех. Может быть, надеялись на своих украинских коллег, которые час назад уже поработали в этих вагонах. У Аслана, например, они посмотрели только паспорт и верхнюю часть сумки.

– Декларацию заполнять надо? – спросил у них осведомленный уже в таможенных вопросах Аслан.

– Да если ты что захочешь спрятать, разве ты в декларации укажешь? – улыбнулся русский таможенник.

Сергей на этот раз сам открыл таможеннику свою сумку и достал из пакета свадебных кукол.

– Смотри, мама, – закричал заглянувший в купе Игорек. – Тут две куклы застряли в кольце.

– Это точно. Им теперь житья не будет, – засмеялся таможенник, разглядывая кукол.

– Надо их вытащить, им же больно, – продолжал мальчик.

– Больно не больно – теперь уже надо терпеть, – с усмешкой вздохнул Васечка. – Может быть, и всю жизнь мучиться в этом чертовом обруче, – продолжал он, хитро перемигиваясь со взрослыми пассажирами. – Такие кольца, пацан, когда наденешь, уже вряд ли хорошо себя будешь чувствовать.

– Шо ты городишь, дурак старый! – влезла жена Васечки. – Хиба мальцу оно надо знать?

– Иди сюда, сынок. Не мешай дядям работать, – дернула мамаша мальчика в свое купе.

Сергей поморщился. То ли ему было неприятно, что таможенник нахально вертел в руках его кукол, то ли сам разговор вокруг игрушек раздражал.

– Счастливого пути, – пожелал таможенник и вышел.

– Ну теперь можно и поспать, – вытянул на полке ноги Аслан, задев стопами сидящего на его постели Сергея.

До подушки чеченца на этот раз у таможенников дело не дошло. И можно было быть спокойным.

Сергей снова посмотрел в окно.

К поезду шли солдаты. Нет, не желторотые лопушки, а контрактники. В масках, с автоматами. Они по двое впрыгивали в вагоны. Вошли и в их.

Да, что-то они искали. Опять станут трясти.

Он встал и вышел из купе. А через несколько минут в купе ворвались эти самые в масках.

– Встать! – схватив ничего не понимающего чеченца, они мгновенно выволокли его из купе. – Руки за голову, ноги на ширине плеч. Не двигаться.

Обалдевший Аслан не мог вымолвить ни слова. Один из военных принялся его обыскивать.

– Обувь снимай! – грубо бросил он ему, когда нательный осмотр был закончен.

– Да что такое, брат? Меня украинцы час назад обыскивали, – послушно снял с себя ботинки чеченец.

– Заткни пасть! – Первый в маске принялся внимательно изучать обувь, отворачивая стельки.

Второй в это время перетормошил сумки жителя Кавказа. А потом сразу прошелся руками по постели чеченца и быстро добрался до подушки. Тут же разодрал наволочку и вытащил из нее расфасованные пакетики с белым порошком.

– Все точно, – повернулся он к своему напарнику. – Наркотики, гад, везет!

– А ну пошли, – грубо подтолкнул сильно побелевшего чеченца обыскивающий его военный.

– Ты крепче держи его, суку, а то еще дернуть может, – предупредил второй, забирая сумки чеченца с собой.

Последнее, что увидел насмерть перепуганный Аслан, – лицо Сергея.

Теперь он понял, почему так боялся блондина.

Ларин после ухода Вадима еще долго сидел за столом и думал о том, что вот она, жизнь, – в постоянной суете, конфликтах, столкновениях, ненависти и любви, лжи и доброте, в человеческих страстях и слабостях. В это во все она одета, как будто бы запеленута туго, да так, что не освободиться теперь от этих пут до самого конца. И все в этой жизни невыносимо укомплектовано обязанностями по отношению к другим, делами и долгами. Размерено привычками и закостенелыми принципами, правилами повседневного быта. И не осталось в ней уже ни капельки чего-то свежего, нового, живого. Разве об этом мечталось в детстве? Разве этого хотелось в молодости?

– Виктор Андреевич, – испуганно трясла за плечи Ларина секретарша. – Что с вами? Вам плохо?

Ларин пришел в себя, непонимающе посмотрел на Ольгу.

– Чего? – обратился он неизвестно к кому.

Почувствовал что-то горячее и влажное на щеке. Боже мой! Неужели слезы?

Они, родимые, да прямо ручьями. Докатился! Неужели все-таки старость подошла с ее плаксивостью и сопливостью, сентиментальностью и постоянными выпадениями памятью в прошлое?

Ларин с чувством неловкости достал носовой платок, утер постыдную влагу, высморкался.