Тут тревожно забили барабаны.

– Станишники!!! По коням!!!
– пронеслось по улицам.
– Орда, геть, на Русь пийшла! Через броды переходит. Будэмо её жирни табори поджидати на обратном пути. Мабудь, чого ласэнького поимаем. Цап-царап та и тикать!..

Афанасий машинально метнулся к Орлику. Пока он споро и сноровисто осёдлывал коня, Варвара принесла кольчугу, кинжал, пищаль, походную торбу с огневым припасом.

– На ще чувалы!
– засунула она в седельный баул тугой свёрток из мешков и по-хозяйски напомнила муженьку.
– Кода вы арбы та кибитки улусников с русским добром зачнёте шманаты, тоди ты чувалы "подарункамы" набей! Для мэнэ! Поняв, да?!

Крепко обнял и облобызал пышущую любовью жинку Афанасий. "Я всё понял, любушка ты моя ненаглядная! Как вернусь, так хату справим!" - пообещал он и присоединился к скачущим по улице казакам.

Стоя у плетней своих хат и юрт казачки, вытирая кончиками платков набегающие тревожные слёзы, осеняли Спасительным Крёстным Знамением удаляющийся отряд станичников.

* * *

В попутной станице Афанасия вдруг окликнули:

– Афанасий! Афанасий!

Он повернулся в седле на звук.

– Афанасий! Ты ли?!
– к нему приближался улыбающийся казак с распахнутыми для объятий руками.

– Емельян!
– ловко соскочил с коня и кинулся обниматься с бывшим ватажником Афанасий.

– Тебя уж прежнего и не узнать!
– с радостным удивлением окинул взглядом Афанасия Емельян.
– Совсем изменился. Казак! Джигит!

– Да ты тоже совсем оказачился!
– засмеялся Афанасий.

– Давай заглянем ко мне.
– Потянул его за рукав чекменя Емельян к приземистой саманной хате с нахлобученной камышовой шапкой-крышей.

Расположились на циновках, скрестив под собой ноги, как это делают кочевники, за низеньким круглым столиком, на который жена Емельяна поставила блюдо с вареным мясом, лепёшки и кувшин с душистым взваром... наговорились всласть... вспомнили всё...

– А что с другими ватажниками?

– Ни слуху - ни духу. Будем надеяться, что все живы.

– Будем надеяться.

– А кто там?
– указал глазами Афанасий на люльку, подвешенную к потолку.

– Сын мой! Егорий! Егорий Махач! Казак!
– гордо приосанился Емельян.
– Молока мамкиного набуздался и сопит довольный.

– А жену... как добыл?
– посмотрел Афанасий на закутанную в платок мамку Егория, сидящую "по кочевому" на топчане рядом с люлькой и занятую шитьём.

– О! Это ещё тот случай.
– Загадочно осклабился Емельян.

– Рассказывай, давай.
– Попросил заинтригованный Афанасий.

– В прошлом году это было. На нашу станицу улусники хотели было наскочить. Вовремя наши дозорные узрели. Отогнали мы улусников. Но они, всё же, убив в сабельной схватке чабанов, угнали овечью отару. А осенью, когда от дождей степь раскисла и превратилась в непролазную квашню, мы тихонечко окружную "хитрую" почти сухую тропочку до их кочевого стойбища разведали. И на ранней зорьке под прикрытием сырого тумана к ним... заявились! Шум страшный поднялся! Я с товарищем в одну юрту вваливаемся, а он меня в бочину толкает: "Гля, Махач, девка молодая!" Посреди юрты очаг горел, и я ту девку углядел. Вся замотанная в платки. Только чёрные глазищи таращит на нас. "Не теряйся!
– всё тычет меня в бок товарищ.
– За тебя, приблудного, никто из станишников свою доньку не отдаст. Та и захочет ли за тоби яка вдовая казачка пойтить? Хватай девку, да! Жинкой тобе будэ!
– но строго предупредил.
– Ось ежели тильки для баловства, то тоди девку не тронь! Грех цей дуже непотребный! Грех Великий! Станишники не одобрят. Жизни могут тоби лишить як насильника". "Жинкой моей будет!" - смело развеял я его сомнения. "Добре!
– довольно ухмыльнулся товарищ.
– Тоди хватай её! Имай! Цапай! Цап-царап! А я тоби, так уж и быть, ейное приданое подмогну собраты!" - и давай шустро в юрте шарить. Я к девке подскочил, и ту мне в нос как ударило - шибануло!
– ядрёной мочой!.. Сильно девка испугалась! Очень сильно испугалась!.. Так есть от чего испугаться-то! У меня же мурло заросшее, сам в шакальей шкуре, с кинжалом в руке.... Завернул я девку в ковёр, вынес из юрты и привязал к седлу заводной лошади. Девка... не живая - не мёртвая.... А товарищ уже тащит огромный, туго набитый "приданым", чувал. Тут команда: "Браты!!! Усё! Хватит! Уходим! Геть-геть!" Ну, мы бросили зажженный факел в юрту и вместе со всеми погнали прочь от стойбища. Ещё и стадо верблюдов из кочевья с собой угнали!.. В станице батюшка мою "добычу" окрестил и обвенчал нас. Теперь Ефросинья моя законная жена! Сейчас, любушка моя, Фросенька новый чекмень для меня справляет.
– Посмотрел Емельян на ловко орудующую иглой жену.
– Серебряным позументом обшивает. Правда, балакает по-казачьи ещё слабо. А ты, Афанасий, помнишь, как казаки над нашим "рязанским" говором потешались?

– Помню.
– Согласно закивал Афанасий.
– А у самих казаков говор ещё тот. Для непривычного уха он уж больно грубый. Как будто они постоянно ругаются.

– Ага!
– засмеялся Емельян.
– Сколько раз я наблюдал как женщины-казачки между собой "ругаются", а глаза такие... добрые-добрые!

И друзья тихо, чтобы не разбудить мирно сопящего в люльке сына Емельяна, рассмеялись.

– Но песни у них... заслушаешься!
– закатил глаза к потолку Афанасий.

– О! Что да, то да!
– согласился Емельян.

– А почему у тебя хата, а не изба... деревенская?
– ехидненько подколол друга Афанасий.
– Ты же плотник.

– Смеёшься, да?!
– осклабился Емельян.
– Станица - на то она и станица, чтобы сорваться с места и, откочевав, стать станом в другом безопасном и удобном месте у реки.

– Это точно.
– Согласно кивнул Афанасий.
– Жилища у казаков недолговечные, временные. Вроде как глиняные гнёзда ласточек на берегах речек.
– И тут же дал "дельный" совет.
– А ты к избе... курьи ножки приделал бы! И пусть она вдоль речки скачет... по твоему велению! И ты сверху на крыше с пикой!

– Да тут же в степях делового строевого леса нету!
– затрясся от беззвучного смеха Емельян.

Тут снаружи раздалась команда к сбору. И Афанасий заторопился к выходу.

– Давай, брат! Наша сотня следом за вашей выдвигается!
– обнял его на прощание Емельян.
– Бог даст - ещё свидимся.

И Афанасий выскочил из хаты на улицу...

* * *

В Высоком Небе парил степной орёл. Внизу под ним огромной змеёй извивалась широкая река.