Агизекар споткнулся о корень дерева и пришел в себя. Как глубоко он задумался! Это не годится! Хотя, тут же сам себя успокоил он, было о чем — за последнее время столько всего произошло, аж голова идет кругом. И не только у него. Они поселились там, куда и заходить-то никто не решался, — раз. Мудрейший не велел устанавливать Священные столбы в местах для совершения жертвоприношений — два. Жертвоприношений больше не будет, сказал он. Тут уж все просто лишились речи от изумления. Ни одного молодого воина, ни одну девушку не принес в жертву Мудрейший за долгие годы, что управлял племенем, — всегда ему удавалось обойтись без этого и умилостивить богов молитвой. Все только рады были: никому не хочется раньше срока переселяться в Край богатой охоты, пусть даже ради общего блага. Но чтоб совсем отменить древний обычай?!.. Будь на месте Мудрейшего кто другой, его самого немедленно принесли бы в жертву. А так люди помялись-помялись, да и смирились в очередной раз — привыкли уже, что старец всегда и во всем оказывается прав…

Агизекар шел уже долго. Ночная темнота отступила, и на смену ей пришел зеленоватый сумрак дня: в Вечном лесу никогда не бывает достаточно светло, солнечные лучи лишь кое-где проникают сквозь плотный полог сомкнувшихся крон гигантских деревьев. Тропа, широкая вначале, превратилась в едва заметную стежку — она была уже не видна, а скорее угадывалась. Сюда не заходят женщины в поисках съедобных трав и кореньев. Дети, которые ставят силки на птиц и мелких зверюшек, помогая взрослым добывать пищу, тоже не забираются так далеко от деревни. Здесь бывают только охотники. Добравшись до мест, где разрешено бить зверя, они бросают гадальные кости, спрашивая духов, куда направиться дальше.

Да еще Мудрейший знает потаенные охотничьи тропы. В любое время дня и ночи его можно встретить не только в поселке или его окрестностях, но и в самых глухих чащобах. Случалось, в один и тот же день его видели и в деревне, и в Змеиной долине, до которой три полных дневных перехода. Никто не может ходить так быстро, если ему не помогают духи, и еще…

И еще — никто не может ходить не оставляя следов.

Ченагу, брат Флиенти, рассказывал, как однажды повстречал старца на берегу Прыгающего ручья. У него давно накопились вопросы, которые он хотел задать при случае Мудрейшему; тот приветствовал охотника и предложил ему говорить. Ченагу задал два вопроса и получил ответы, а третий задать забыл и вспомнил об этом только по расставании. Недолго думая, он вернулся к ручью и пошел по следам Мудрейшего. Следы вели вверх по течению и были ясно видны на песке. Их цепочка тянулась до небольшой тихой заводи. Здесь шаман остановился и… пропал! Ченагу обыскал все вокруг, он был совершенно уверен, что Мудрейший не уходил с того места и не входил в ручей. Агизекар ему верил — ведь Ченагу, несмотря на молодость, считался одним из лучших следопытов племени. Говорящий-с-духами постоял у заводи, а потом, судя по всему, растворился в воздухе или улетел…

Агизекар поискал глазами клочок земли, пригодный для гадания, — не стоит освобождать для него место, приминая или вырывая траву, — и достал из мешочка на поясе горстку костей, составлявших некогда позвоночник хума, небольшого медлительного зверька, которого вера лесных людей наделяла такой же великой мудростью, что и миролюбивого хасаха. Зажав кости в сложенных ладонях, Агизекар опустился на колени и закрыл глаза, сосредотачиваясь. Потом трижды произнес вслух имя бога охоты Айту-Айгакатама и подождал немного: не ответит ли тот? Такого никогда не случалось, однако в самой возможности подобных вещей Агизекар не сомневался. Затем он бросил кости на землю, внимательно следя, в каком месте окажется та, которая прекратит движение последней. По всему выходило, что стоит идти туда, куда он и наметил; добыча будет ждать его там. Но… Было в расположении костей нечто странное, а что — Агизекар не мог понять, сколько ни прислушивался к себе, вглядываясь в прихотливый узор случайно упавших сухих позвонков. Вздохнув, он собрал гадальные кости, немного жалея, что не принадлежит к числу говорящих-с-духами. Впрочем, будь он из них, не надо было бы и охотиться, поскольку те не едят мяса, а только плоды и коренья.

Намеченного места Агизекар достиг далеко за полдень и выбрал укромный уголок для засады на пологом пригорке, с которого ему была хорошо видна небольшая лощина с бегущим по ней шустрым ручейком. Ее перегораживала на две части узкая полоса колючего кустарника, и это было кстати: если лесные антилопы, придя на водопой, спустятся к ручью в дальнем конце лощины, можно будет подобраться к ним поближе, используя кусты как прикрытие. Сейчас Агизекара надежно скрывала лежавшая поперек пригорка гнилая колода, сплошь обросшая мхом, и густая паутина переплетенных лиан, спускавшихся с ветвей ближайшего дерева. Он присел на корточки, поставив копье между колен, и замер, отдыхая после долгого пути.

Медленно тянулось время. Агизекар сидел не шевелясь, только грудь поднималась и опускалась еле заметно. Глазами он внимательно обшаривал лощину, время от времени прикрывая их, чтоб в нужный момент зрение было острым. Пропустить антилоп он не боялся, а если какая придет сюда только для того, чтобы тотчас уйти, так это не добыча — лесную лань не догонит даже самый лучший бегун. Да что там — ее сам ветер не догонит. Надо дождаться, когда она спустится к воде и начнет пить…

Агизекар чутко прислушивался к окружающему — этот мир, который он с момента, как начал себя помнить, делил с животными, растениями, богами и духами, был полон различных звуков, шорохов, запахов; это был его мир. Все здесь было ему знакомо и понятно. Он сидел, поджидая желанную добычу, и так мог ждать хоть до заката, чтобы в нужный момент вскочить и метнуть копье — один раз. Даже если взять с собой на охоту два копья, лесная лань не даст повторить попытку.

И вот она появилась — одна. Это хуже, чем если бы пришло несколько. Когда они ходят поодиночке, то втрое осторожнее… Еще хуже было, что лань не пошла сразу к воде, а остановилась в дальнем конце лощины за полосой кустов и принялась пастись, часто поднимая голову и прислушиваясь. Агизекар прикинул расстояние — далековато, а ближе не подобраться, пока она так стоит, придется еще ждать. Лань никуда не торопилась, ну так и он не станет. Упускать добычу из-за спешки не хотелось.

Вдруг он насторожился. Чуткий слух уловил — нет, не звук даже, а скорее тень звука. Кто-то еще был здесь — справа и сзади от него… Кто-то большой. И очень, очень опасный. Знать этого Агизекар не мог, но проведя на охоте большую часть жизни, чуял это всем своим существом. Он стал медленно менять положение тела, чтобы увидеть заросли высокой травы, откуда донесся звук; не двигался, а как бы перетекал из одной позы в другую. Одновременно он старался держать в поле зрения лань. Та тоже должна была почувствовать опасность… Но не чувствовала, и продолжала спокойно пастись.

Верхушки травы в сорока шагах от убежища Агизекара бесшумно покачивались. Скоро зверь, скрывающийся там, неизбежно должен был выйти на открытое место, и он вышел — Агизекар еле сдержал возглас удивления. Это был молодой хасах, по всем признакам самец, но такого хасаха Агизекар в жизни не видел: шкура его была белой, как одеяние говорящего-с-духами, а глаза горели красным, словно угли в костре. Верхние клыки куда длиннее, чем обычно бывают у этих сильных, но добродушных животных, и передвигался он странно — мягкой, пружинистой походкой хищника, подкрадывающегося к добыче. И Агизекар пришел к единственно верному выводу, каким бы невероятным он не казался в свете его знаний о хасахах вообще — зверь, несомненно, охотился, и охотился на лесную лань, хоть это полностью противоречило склонности хасахов кормиться растительной пищей.