Он не полагался на Агнессу Кейч, ведь он не доверял женщинам.

— В этот день пресвитерианская Церковь радуется за вас, — завелся Нокс. — Так не позволь же, Джеймс, чтобы Господь и Церковь увидели позднее, что дух твой ослаб, иначе скажут, что это твоя жена изменила твою природу.

Мария пребывала в напряжении, с нетерпением дожидаясь конца церемонии. Да когда же этот гнусный человек замолчит? Разве это речь для свадебной церемонии? Однако брат слушал Джона очень внимательно, да и другие казались зачарованными огнедышащим проповедником.

Когда обряд в церкви закончился, свадебная процессия прошлась по улицам. Это было восхитительно, но Мария вспомнила другую свадьбу, по сравнению с которой эта выглядела как деревенская, хотя даже такого здесь, в Эдинбурге, никогда никто не видел. Марии очень хотелось показать, как сильно она любит брата. Он протестант, она католичка, но это не важно для их взаимоотношений. Пусть люди проникнутся этой мыслью.

Джеймс, а теперь граф Марский, все еще мечтал о титуле графа Меррейского, но Хантлей на уговоры не поддался. Джеймс даже сказал:

— Дорогая сестра, так печально, что кто-то в стране позволяет себе считаться выше королевы.

— О да! — согласилась Мария, но имела в виду Джона Нокса, а Джеймс говорил о Хантлее.

Пир продолжался несколько дней, и городские жители, толпясь вокруг Холируда, слышали музыку и могли видеть танцующих. Были банкеты и маски. Мария сказала, что все пройдет на французский лад.

А по улицам бродил, потрясая кулаком в адрес дворца, Джон Нокс.

— За этими стенами, — ревел он, — танцует дьявол! Размалеванные проститутки вертятся с развратниками! Этой ночью в Холирудском дворце будет распутство!

Эта тема занимала весь его мозг, казалось, остаток дней он проживет только с этой мыслью в голове.

— Кокотка правит балом, а четверо ее слуг — грех, разврат, похоть и зло — заманивают слабых.

На балу Мария отыскала время поговорить с братом.

— Джимми, в такие минуты, как эти, я чувствую себя в мире со всеми людьми. Я хочу позвать своих врагов и мирно поговорить с ними. Боюсь, Джон Нокс слишком далек от меня, но вот что насчет королевы Англии? Если бы я встретилась с ней… мы могли бы поговорить о наших проблемах… разве это плохо?

Джеймс улыбнулся сестре.

— Это будет славно.

Он был снисходителен к ней. Он была очень мила, но порой такая глупышка. Из нее никогда не выйдет великой правительницы, не чета она английской королеве.

Он с удовольствием наблюдал, как сестра танцует и забавляется французскими играми, веселится над шутками в свой адрес, беззаботно растрачивая дни, пока взрослые занимаются серьезными делами.

— Я рада, — сказала она, — что ты живешь в согласии со мной, Джимми. Я вызову Рэндолфа, чтобы поговорить о скорейшей встрече. Ах, Джимми, я ужасно хочу встретиться с ней. О ней так много слухов… Ее придворные говорят, что она ослепительно красива, а иногда я слышу совершенно противоположное. Я должна сама встретиться с ней.

Джеймс взглянул на живое лицо сестры.

— Если она увидит тебя, она никогда не простит тебе…

— Не простит мне?! Чего?!

— Того, что ты в сто раз красивее, чем она.

Мария была в восторге. Джеймс редко отпускал комплименты.

Бедная легкомысленная барышня! — подумалось Джеймсу. — Помышлять о том, чтобы противопоставить себя самой расчетливой женщине в мире! Но это все по легкомыслию, и единственно, что здесь поможет, это то, что он любит ее.

На вечернем банкете Мария, подняв наполненный вином бокал из золота, воскликнула:

— Я пью за здравие моей английской сестры, королевы Елизаветы!

Все встали с поднятыми бокалами к особому удовольствию Рэндолфа, боготворившего свою королеву, и Мэри Битон, обожавшей Рэндолфа и пребывавшей в восторге от того, что англичанин и Мария так дружны между собой.

А что касается новобрачного, то Джеймс, новоявленный граф Марский, присоединяясь к тосту, не думал ни о встрече двух королев, потому что считал, что такое невозможно устроить, ни о невесте и свадьбе, так как это было чем-то само собой разумеющимся. Сейчас его занимала мысль, как бы заиметь титул графа Меррейского и завладеть землями, что следуют за этим титулом. Единственно возможным путем было свержение Хантлея.

* * *

Босуэл был недоволен государственными делами. Его прожекты были такими многообещающими, когда его вызвала королева, чтобы перебраться в Шотландию. С тех пор его дважды выгоняли со Двора. Честолюбие его росло. Он знал, что Джеймс Стюарт против него. Он также знал, что Джеймс Стюарт — друг англичан. Королева Шотландии — вот глупая женщина — не понимала этого. По своей добросердечности она видела в дорогом Джимми только брата, а не человека, метившего на ее место.