Между тем второй посетитель осторожно нащупывал дверь в пивную. Он, по видимому, - только что с поезда. Лицо его носит следы бессонницы и усталости. Через руку перекинута нетто помятое и скомканное, напоминающее дорожный плед. Коленки вымазаны кирпичной пылью. Костюм продран и помят.

Войдя наконец в портерную и пугливо оглянувшись по сторонам, путник пробрался, к стойке и тихим голосом попросил себе стакан крепкого кофе.

В ту же минуту Кенворти, как лев, кинулся на него и дико заорал констэблю:

–  Наручники! Преступник!

Копетэбль, воспрянув от сна, выхватил наручники, и, несмотря на мастерской бокс, прыжки, пинки и дикое сопротивление неизвестного джентльмена, он был наконец свален с ног не без дружеской поддержки хозяина портерной и на, руки его надеты блестящие наручники.

–  Что, ехидна? Что, ящерица?
– торжествующим голосом проревел Ник Кенворти, глядя в лицо побледневшему и взбешенному Бобу Друку.
– Думаешь, от знаменитого сыщика Кенворти можно удрать? Погоди же! Вести его, вслед за мной в Скотланд-Ярд!

Потом Ник Кенворти подошел к плакату, сорвал его со стены, сунул себе в карман и проговорил фразу, ставшую впоследствии исторической:

–  Сыщик Кенворти одним ударом уничтожает трех зайцев!

(Загадка для детей первой и второй ступени: где третий заяц?)

До городка Мескене караван Гонореску добрался как будто благополучно. Не было никаких признаков бунта со стороны связанных молодых особ и никаких жестов возмущения со стороны миссионера. На тайном совещании со своим секретарем и евнухом румынский князь решил оставить все, как оно есть, покуда караван доберется до сказочного города Багдада.

–  Там мы! найдем опору у американцев и сможем избавиться от проклятой венки,-мрачно решил Гонореску, - а до тех пор делайте вид, что уступили. Не сердите английского попа. Берегите кожу и полноту девиц, чтоб они не… покрылись пятнами от крику. А самое главное- надо остерегаться привлечь внимание курдов и бедуинов.

Что правда - то правда. Последнее замечание было, как нельзя более кстати. Вот уже три года бедуины, курды и дикое арабское племя анзах разбойничали на всем пути от Алеппо до Кербелы и Багдада.

Весь мужской состав нашего каравана был спешно вооружен в Мескене. Провизия закуплена и навьючена. И поздней ночью, не привлекая ничьего внимании, Апопокас нанял целую флотилию арабских плотов, «келлех», на которых надо было плыть вниз по течению мелководного Ефрата.

Не успело рассвести, как верблюды с палатками осторожно переведены на плоты. Арабы гребцы, численностью почти не уступающие погонщикам, сели на корточки, укрепляя мешки, наполненные воздухом. Только При помощи этих мешков, своеобразных аэростатов арабского флота, и держались неуклюжие келлехи на насохшей от времени, и небрежности потомков великой библейской реке.

–  Ну, хвала всем чертям мира, что мы наконец отплыли!
– пробормотал Апопокас, глядя на удаляющиеся огни Мескене и розовую полоску зари.
– Пусть-ка теперь попробует английская шельма сунуть нос в наши палатки…

Какая-то шельма положила в эту минуту руку на жирное плечо евнуха и сунула свой нос прямехонько ему в ухо.

–  Иды завы каптана!
– проговорил гнусавый арабский голос.
– Завы каптана или пылом на самые дны.

… Апопокас вздрогнул и отшвырнул от себя дерзкую руку.

–  Прочь, собака!
– крикнул он бабьим голосом.
– Как смеешь ты дотрагиваться до европейца, повелителя вселенной!.. Ой, что это такое? Откуда вы? Что вам нужно?

За спиной араба стояло еще двадцать молчаливых силуэтов в плащах из верблюжьей шерсти и чалмах.

–  Завы каптан!
– угрожающе гикнул араб.

Апопокас, трясясь от страха, полез в княжескую палатку, и через минуту перед арабами предстало искаженное от бешенства лицо его румынского сиятельства.

–  Как смеете, псы..
– заорал было он, выхватывая револьвер, но в ту же секунду железные пальцы впились в его руку, обезоружили ее, и князь несколько раз встряхнут, как мешок с песком. Арабы обступили их тесным кольцом. Десятки пар глаз, бездонно-глубоких, устремились на побелевшие лица румын.

–  В Бассора караван ходыл двадцать курушей день, - проговорил первый араб, спокойным голосом.
– Араб бижал, араб сох, араб мой, араб защищал, араб день работал, ночь работал, ты давал восемь курушей. Не годытся арабу.

Апопокас и князь переглянулись. Надо было вызвать с другой барки двадцать собственных слуг, везомых от самого Бухареста и воспитанных на остатках княжеских блюд. Евнух незаметно вынул свисток, и резкий свист прозвучал в воздухе.

–  Зря это, - по румынски отозвалась темная фигура, подходя ближе. И Гонореску увидел своего собственного камердинера Цицирку.