–  Ай-ай-яй!
– укоризненно пробормотал Лебер.
– Самоубийство! Удел мещан, кончающих мелким петитом в газетной хронике! Неужели вы предпочтете его тому величию, которое уготовано вам, отче? He допускаю мысли. Абдул, предложи святому отцу напиться!

Абдул благоговейно преклонил колени. На подносе в его руках - хрустальная чаща.

В чаше - рубиновое вино, лучшее столетнее вино из сокровищ ширазских подвалов, о котором сложилась, легенда что его пил пророк.

Мартин Андрью взял чашу и осушил ее. Она должна была прибавить ему силы и мужества. Но сухой кровавый огонь разлился по его жилам сладострастною жаждой жизни. Тысячи очарований, как обнаженный нерв, стрельнули острою болью в его теле: воздух, солнце, розы, сухость и блеск горизонта, жаркая сушь земли, соленая хрусткость пыли под ногами, тусклый румянец гранат, мускулы: собственных рук, курлыканье далекой птицы - жизнь, жизнь, наслажденье всем живущим! И вдруг, в эту минуту, воспаленные глаза пастора встретили чей-то глаз из-под купы дерев. Это был Гуссейн, спрятавшийся в траву. Он делал ему знаки. Он говорил саибу руками, глазами, губами: саиб, Эллида найдена! Терпенье, саиб! Твой верный слуга исполнил, что ему приказали!

Вино или кровь, но что-то ударило в голову пастора с нечеловеческой силой. Он повернулся к Мистеру Леберу, помолодевший и решительный:

–  Где же ваш белый конь?

–  Погодите, - тихо ответил Лебер, внимательно наблюдая за ним, - переоденьтесь!

Мартин Андрью облачился в хитон, выпрямился, сухой и стройный, и незаметно мигнул Гуссейну вое хитроумие человека, задумавшего спастись, ожило в эту минуту в каждом атоме его существа.

–  Теперь, отче, садитесь со мной в автомобиль, - подозрительным голосом пробормотал Лебер: - у нас нет времени на процессию. В Багдаде и Ковейте политические беспорядки. Нам надо выгадывать каждую минуту. Мы подъедем к Элле-Кум-Джере, и вы пересядете на лошадь за двадцать минут до колодца у Четырех долин!

Это было уже худо. Но Мартин Андрью верил, лихорадочно верил в собственную жизнь, в ту волну могучего хотения жизни, которая жгла и баюкала сейчас его кровь. Он еще раз обернулся к Гуссейну и послушно сел за Лебером в маленький глухой автомобиль мышиного цвета.

Со стороны узлового сплетения двух дорог, Ковейтской и Бассорской, приближалось тягучее пенье огромной толпы. Каждые пять минут процессия останавливалась. Муллы и дервиши выскакивали вперед и гнусавым голосом, разрывая на себе одежды, кричали:

–  О, пророк, пророк! О, день траура! Приведи сюда, убийцу Кавендиша, убийцу нового пророка правоверных, убийцу с заклейменным челом, чтоб мы разорвали его, чтоб мы омочили руки в его крови, чтоб мы окропили кровью святую могилу! Яви, яви чудо! О, день траура! Ризэ-Азас-Эмруз!

Тысячи рук начинали наносить себе удары ножами по бритым черепам. Кровь струилась вниз, и ее никто не вытирал… Яростные рыдания стояли в воздухе. Муллы дико вскрикивали и снова вели толпу, а на шестах и кровавых лоскутах покачивались амулеты с останками Кавендиша. Вдруг, не доходя километра до колодца Элле-Кум-Джере, муллы переглянулись и тихонько шепнули друг другу самым практическим голосом, лишенным всякого экстаза:

–  Что это там за серый человек с посохом? Инглезы не заплатили за него! Он не входит в программу… Что нам с ним делать?

Серый человек с посохом тихо плелся по дороге, подставив седые кудри солнцу и пыли. Это был усталый старый Арениус, брошенный караваном Гонореску и пешком возвращавшийся домой, он спешил к колодцу, изнемогая от жажды. Но старые ноги едва передвигались. Опершись! на посох, он остановился, обернулся и увидел процессию. Тот, час же на лице его произошла перемена. Подслеповатые голубые глаза засверкали, дрожащие руки выпрямились, схватили посох и грозно замахнулись им.

–  Нечестивцы, оставьте вашего идола!
– крикнул он по арабски.
– Не вам ли сказано: нет бога, кроме бога!.. А вы отдаете душу падали! Гнили! Смертному человеку!

Арениус не успел докончить. Нож вошел на лету в его глаз, вонзился глубоко, и старик упал ничком в пыль, обливаясь кровью. Процессия с воем и стоном прошла над его телом. И, все ближе и ближе вырисовываясь вдали, оставляя справа синие очертания гор, а слева далекие голубые извилины моря, надвигалось на них белое пятнышко: мраморный склеп у квадратного колодца Элле-Кум-Джере, стоявшего на скрещении Четырех долин. Вой и стоны сделались непереносными. Ослабев от потери крови, десятки людей падали на землю, чтоб больше не встать. А муллы кружились и звали толпу все безумней и все исступленней. И когда шоссе сделало - поворот,

–  перед обезумевшей толпой неожиданно открылась необычайная картина. Как раз перед мраморным склепом, на пригорке, - неподвижно стоял караван. С десяток людей спешился верблюды пили воду два всадника на конях застыли друг возле друга: один на маленькой косматой лошадке, черный, бородатый, смуглый другой - в белом одеянии, на белом коне, сухой, вытянувшийся и стройный, как Георгий-победоносец с византийского полотна.

–  Эалля!
– завопил мулла, поворачиваясь к толпе.
– Вы видите! Видите! Неверный у священной гробницы! Что он тут делает?

Рокотанье толпы, как морской вал, подползло к ушам всадников.

–  Сэр, вам пора начать, - шёпотом сказал косматый.
– Выньте спичку и чиркните о гробницу, точно собираетесь закурить.

Пастор Мартин Андрью поворотился к нему, оскалив длинные желтые зубы. Волчий взгляд сто засветился чудовищным презрением и ненавистью.

–  Трижды дурак!
– прошипел он сквозь зубы.
– Прочь от меня! Долой с - этим! вздором!

Пришпорив лошадь, он поднял ее на дыбы и в ту же секунду качнулся: белый конь тяжело прохрипел, припадая на ноги - у него были перерезаны сухожилья. Мартин Андрью швырнул поводья и с силой вылетел из седла - Прочь! Прочь от меня!
– дико крикнул он на косматого, ковыляя в сторону от, колодца на деревянной ноге.
– Ни один дьявол не заставит меня лезть на смерть! Ну-ка! Заставьте-ка! Кукиш - вот вам чудо, палачи, убийцы, актеришки! Попробуйте-ка, попробуйте заставить меня заговорить!