Они принялись вдвоем орудовать локтями, пока наконец не протиснулись к тому самому месту, где секретарь потерял патрона. Но там его уже не было. Только в глубокой нише, полузакрытой шелковой портьерой, полулежал кто-то и, казалось, спал. Чарльз кинулся туда с недобрым предчувствием. Так и есть! Сэр Томас Антрикот лежал на каменном сидении в глубоком сне. Руки его раскинуты. Пиджак плотно застегнут. Домино запахнуто. Секретарь лихорадочно расстегнул его, сунул pyку под жилетку и дико вскрикнул: письмо, роковое письмо было вырезано вместе с карманом!

Таможенный чиновник уставился на секретаря, ничего не понимая. Чарльз был бледен, как мертвец.

–  Сэра Томаса усыпили, и обокрали,- шепнул он, опасливо косясь по сторонам.- Надо дать знать полиции. Бежим отсюда!

А в это время за той же шелковой портьерой, неподвижно стояла фигура женщины, опустившей капюшон глубоко на лоб. Она была бледнее секретаря. Два ярких, чересчур ярких глаза из-под прямых бровей, похожих на античные брови Диониса, впились в развернутый лист бумаги, лежавший у нее в руке. Женщина дочитала письмо, свернула его, спрятала на, грудь.

–  Нет, это не должно попасть в руки австрийцам,- пробормотала она со странным выражением ненависти и торжества.-Нет, это слишком- большой козырь!

Она осторожно выглянула в зал и тотчас же отпрянула назад. С двух сторон, не спуская глаз с ниши, где лежал неподвижный сэр Томас, к ней подвигались две длинные, тощие, сухие фигуры в голубых домино.

–  Дудки!
– глуховатым голосом продолжала красавица.- Не для вас я вытащил каштаны из огня! Это стоит дороже какого-нибудь, венгерского дворянства! Ищите-ка меня хоть при помощи полиции!

С этими словами она плотно задернула портьеру, натянула на лицо полумаску, запахнулась в капюшон и, выждав минуту, когда движенье в зале стало еще тревожней и беспорядочней, ринулась вниз с лестницы и смешалась с толпой.

Между тем Чарльз успел вызвать полицию. В Ковейте, как и всюду, где хозяйничают англичане, она вербовалась из вышколенных, вымуштрованных индусов. Смуглые люди в полицейских мундирах и белых касках, молчаливые, узколицые, как тени, выросли у входа в «Гонорию». Десятка два их, поблескивая эполетами и оружием, ровным шагом, поддались по лестнице. Навстречу им уже бежали сам сиятельный хозяин, дрожащий от страха и потерявший голову Апопокас.

–  Обман! Низкий обман!- - вопил князь Гонореску, хватая молчаливого начальника полиции.-Я не выдавал столько пригласительных билетов! Злоумышленники втерлись в мой дом с неизвестной целью! Господина Томаса Антрикота усыпили и ограбили! Меня самого чуть не усыпили и не ограбили, если б только я заснул! Арестуйте их!

–  Тише!
– сухо проговорил индус, не шевельнув и бровью.- В порту большие политические беспорядки. Распорядитесь, чтоб ни музыка, ни веселье не нарушались!

Но и музыка и веселье мгновенно оборвались, как только первый полицейский мундир вырос на верхней ступеньке лестницы. И, точно по мановению волшебного жезла, кто-то вдруг оборвал пестрые ленты серпантина. Фонтаны остановились. Толпа затихла. Без крику, без сговору, в одну -и ту же секунду сотни рук приподнялись к полумаскам и сорвали их с лиц. В странном, изменившемся, умолкнувшем, неподвижном зале стояла, переводя тяжелое дыхание, грозная, безмолвная вооруженная толпа арабов.

На верхней ступеньке появились второй, третий, четвертый полицейские. Скоро вся небольшая кучка их стояла наготове, поблескивая смуглыми зернами глаз и нащупывая рукой револьверы. Несколько секунд тишины. Потом, сквозь тихо подавшуюся толпу, прыгнул человек не то арабского, не то европейского типа, оборванный, в бедном бешмете и стоптанных туфлях. Он остановился перед индусом и взглянул ему прямо в глаза.

–  Не твоих ли это соотечественников взнуздали, как коней в конюшне?
– проговорил он ироническим голосом, запахивая полы своего бешмета - левую направо, a пpaвую налево.- Да буду я жертвой молоку твоей матери, если ты не стыдишься того, что делаешь. Не на арабской ли ты земле, индус? Зачем ты наводишь порядок у чужих, а не станешь хозяином у себя дома?

Га!-закричали арабы, надвигаясь на полицейского.
– Гарун, продавец мочалы, прав! Чего вы пришли хозяйничать на нашей земле, рабы английских псов?! Уходите обратно!

–  Бунт!
– пролепетал румынский князь с перекошенным судорогой лицом.- Апопокас, собери девичник, запри кассу, уложи вещи, приготовь все к отъезду. Мы погибли, если не улизнем!

Пятясь спиной от арабов, оба доблестных румына, зеленые от тошнотворного страха, добрались до собственных комнат, где уже сидел, трясясь, как сито в руках булочника, Врибезриеку, всем своим туловищам защищая сундук с деньгами.

Между тем Минни и ее подруги, накинул шарфики на головы, шли по безлюдным закоулкам виллы. Через минуту шум, глухие голоса полицейских, разоренные крики американского представителя остались позади. Черная ковейтская ночь пахнула им в лицо тысячью запахов и ветром Персидского залива. Они были на свободе. Пробираясь по набережной, к: оцепленному войсками дипломатическому кварталу, они не разговаривали И не оглядывались, а потому и не заметили высокой, статной женщины в черном капюшоне, ловкими и бесшумными прыжками поспевавшей вслед за ними.