– Точно пересказать не возьмусь. Похоже, речь идет о нескольких днях. И снег будет очень сильный. Очень.

Несколько секунд Ксанти молчала; лицо ее отражало все большую растерянность.

– Я хочу приехать. Но у меня много работы сейчас. И эту работу нельзя отложить. Возможно, мне удастся... удастся ускорить ее, - она задумалась, точно вспомнив что-то, относящееся к этому предстоящему процессу, - да, я постараюсь, конечно. Если все так и будет, такое завершение сезона - это редкий и красивый подарок судьбы. Что-то вроде победы, вырванной из рук поражения... Да, конечно, я постараюсь.

Крис ответил - уже без улыбки, снова точно в тон ее ставшего серьезным голоса:

– Я буду рад. И... надеюсь, ты не на машине?

– Нет. Я не успею на машине. А что?
– она улыбнулась, но уже не весело, а как-то сочувственно, только не ясно было, кому она сочувствует, - ты вспомнил поездку через перевал Стельвио?

Несколько секунд он молчал, потом сказал - все также без улыбки:

– Я бы предпочел, чтобы ты никогда так не ездила. Со мной или без меня, не важно. Так... так нельзя делать.

– Помнишь музыку, которую я тогда включила?

Снова была пауза, и он сказал:

– Нет.

– Эмма Шапплин. "Погасшие звезды". Ты не мог понять текст, потому что он на итальянском, но почему-то не спросил, что это и о чем.

Снова была ставшая привычной пауза, а потом он сказал:

– Это имело отношение к делу?

Она пожала плечами, точно он мог ее видеть сейчас:

– Тогда - имело. Теперь - уже нет.

– Мне не до музыки было. Я боялся, что мы разобьемся.

Ксанти вздохнула - можно решить, что от того, что должна объяснять очевидное:

– Крис, я же не психопатка. Я умею водить... хотя, возможно, это и не очевидно тем, кто предпочитает просто ездить... Я была на Стельвио много раз. И я всегда очень старательно учу то, что буду делать. Я каталась с Сабиной Шмитц по Нюрбургрингу, много каталась, и она хвалила меня... Там, я имею в виду на Стельвио, было семьдесят процентов от возможного. Мы не могли разбиться... Крис - я взрослая, умная, уравновешенная девочка, которая все понимает правильно. Я расчетливая. Я никогда не разобьюсь ни на тачке, ни на байке, ни на лыжах. Со мной безопаснее, чем с телками, которые ужираются в клубах и дают тем, кто проплатил ханку... И я очень внимательна к мелочам. А ты - нет.

Снова пауза... как надоело, как надоела вся эта дурацкая ситуация!..

– Я... извини. Я не хотел напоминать тебе ничего такого... ставить под сомнение... я хотел тебя увидеть...

Она кивнула:

– Да, да. Я же говорю - я все понимаю. И я постараюсь, очень постараюсь приехать.

– Я могу тебя встретить?

Она отрицательно покрутила головой:

– Не надо. Я буду каждый час экономить. Кто знает, куда и когда я прилечу?

Крис молчал.

Она сказала:

– Я позвоню тебе завтра вечером. Хорошо?

– Да, хорошо, конечно. Я буду ждать.

– Ладно, - она быстро убрала из голоса все лишнее, и улыбнулась, - а теперь, поскольку сегодня мне придется поработать и за сегодня, и за завтра, я принимаю пожелания всех возможных успехов в бизнесе, и начинаю заниматься делами.

Крис тоже улыбнулся - по крайней мере, Ксанти услышала именно улыбку:

– Успехов тебе во всем, Ксанти!

– И тебе.

Она нажала клавишу с красной трубкой.

Несколько секунд она сидела на краю матраса, глядя куда-то в неопределенную точку - она как-то незаметно для себя перешла в сидячее положение во время этого разговора. Потом взяла рядом с матрасом стоящий ноутбук, поставила на матрас, нажала клавишу...

Вместо нужного сайта ее пальцы, словно сами собой, открыли папку с фотографиями, и несколько минут она смотрела на приятное, правильное, приветливое, очень породистое лицо молодого человека лет тридцати.

А потом солнце, уже давно подбиравшееся к просвету между низко стоящими облаками добралось до него, и в пространство под высоким потолком разом хлынул золотисто-серебряный свет. Он сделал белым сероватый предутренний потолок, он бросил на светлый ламинат ярчайшие дорожки к окну, он упал на экран и разом пропало в этом свете лицо, сфотканное на старый мобильник в одной из прошлых жизней, которая осталась в четырех тысячах верстах, в нескольких годах отсюда, и в которой ее, Ксанти, давно уже не было, и в которую она не хотела, потому что того, что она искала, там она не нашла.

Она быстро поднялась и подошла к окну.

За окном, видимый с высоты двадцать четвертого этажа до самого облачного горизонта, лежал в резком золотисто-серебряном свете необъятный город, и чувствовалась в этом городе середина весны, и хотелось выбежать на улицу, чтобы почувствовать ее запах, ее холодный еще ветер, ее раннеутренний шум...

Так стояла она с минуту, улыбаясь смотрящему на нее между облаков солнцу, городу в его прямом золотисто-серебряном свете, чему-то еще...