– - Лезем?
– - чисто для проформы спросил я.

Лёнька кивнул и чуть ли не втолкнул меня под ствол. А после, как змея, ловко протиснулся сам. Мы оказались в небольшой пещерке. Землю укрывало плотное одеяло слежавшихся иголок -- серых и пыльных. Мы разом плюхнулись на него и принялись смотреть на светлую щель и на прозрачные дождевые линии, пронзавшие серость пасмурного утра. Пахло сырым деревом. И было почему-то уютно. Мы больше не говорили, но молчание не было давящим. Почему-то я понимал, что смогу в таком молчании просидеть целую вечность. Если рядом будет Лёнька. Мы словно затаились в засаде, сами ещё не зная, кого ждать: друга или врага.

Лёнька вытянул из кармана длинную такую конфетину, зашуршал обёрткой. Потом словно спохватился, достал такую же и протянул мне. На тёмно-зелёном фоне обёртки в обрамлении листьев нарисовали три орешка. И надпись "Лiщина". В любом магазине таких навалом. Но где сейчас те магазины? Поэтому конфета казалась настоящим сокровищем. Или горбушкой. Ну, как в старой песне "И хлеба горбушку, и ту пополам. Тебе половина, и мне половина". Я попытался вспомнить не только строчку, но и песню целиком, а в голове почему-то вертелось и вертелось то самое, нескончаемое, из автобуса: "Choo choo train chuggin' down the track".

Наверное, имей Лёнька одну конфету, он бы легко отломил мне половину, как в песне. Но у него было две. Я кинул конфетину в рот, и по языку разлилась сладость, которая не сравнится ни с одной лесной ягодой. После вчерашней каши и сегодняшнего пресного завтрака конфета показалась мне самым лучшим угощением. Пришелицей из прекрасного мира, который меня вынудили оставить. Только сейчас я ощутил, насколько сильно являюсь домашним мальчиком. Дома как-то всё идеально устроено для меня. Своя комната, свой комп, своя одежда в своём шкафу.

Правда, в последнее время я становлюсь взрывным. Непонятно, почему. Но временами меня охватывает состояние, когда бесит всё! И вот тогда я словно порох, ожидающий искру. И не дай вам Бог быть рядом, если искра всё-таки упадёт. Я моментально превращаюсь в зверёныша. То тихий сурок насвистывал убаюкивающую мелодию, и вдруг на его месте оказывается разъярённый тигрёныш.

Я даже сам себя начинаю побаиваться. Особенно, после случая недельной давности. Предки тогда отправляли меня в магазин за какой-то ерундовиной. Я ж не шёл, прилепившись к клавиатуре. На экране мой герой вот-вот должен был повысить уровень возможностей. И я не мог сохраниться до тех пор, пока этот уровень не обрету. Противники пулялись камнями и трещащими фиолетовыми шарами. Я уворачивался и молотил во все стороны со всей стремительностью, на которую способен. Схватка в десятый раз могла окончиться проигрышем, и тогда выходило, что последние четыре часа жизни я провёл зря. Но я чуял, во мне зрела непреклонная уверенность, что на сейчас схватка клонится к победе. Мать что-то говорила мне, но я не слышал. Из реального мира я разбирал разве что надсадное скрипение кресла, стонущего от моих метаний. Ведь и я не сидел каменным гостем, а дёргался в такт броскам героя на экране. Я уже завалил босса уровня, осталось разделаться с двумя мелкими монстрами...

В этот миг, когда до победы оставалось пара минут, отец демонстративно выдрал кабель из сетевухи, и яркий мир сменился серой картинкой с надписью, советовавшей мне проверить соединение с Интернетом.

Пару минут! Они не могли подождать пару минут, принеся в жертву едва ли не половину моего дня!!!

Я сам не понял, как дошёл до максимальной точки кипения. Случилось самое плохое. Вернее, почти случилось. Я вскочил, вопя, как разъярённый опоссум, хватанул тяжёлый молоток, с незапамятных времён валявшийся на столе среди потрёпанных книженций, и даже замахнулся, чтобы швырнуть его в батяню.

Не понимаю, что остановило бросок, но как я славил потом невидимую силу, не давшую мне бросить железо смерти.

Но я мог бросить!

По побледневшим вытянувшимся лицам отца и матери я мигом сообразил, что и до них дошло: мог бросить. Не бросил в этот раз. Но в следующий бросит.

Рука с молотком давно опустилась. Пальцы разжались, выронив инструмент на продавленное сиденье кресла. А мы стояли и молчали. Не могли ничего сказать друг другу. Я только видел, что стал для них каким-то другим.

Я решил выскользнуть тогда из нехорошей ситуёвины не словом, а делом. Обогнув замерших предков, подхватил холщовую сумку со стёртым рисунком, нагнулся и натянул раздолбанные кроссовки.

– - Ну, что купить надо-то?
– - голосом, в котором звенела странная непримиримость, спросил я.

Мать механически называла продукты.

Пункты списка так же механически записывались где-то в памяти. Я не понимал, что называют, но запоминал. И потом, в магазине, также механически выбирал продукты и нёс к кассе, твёрдо зная, что не пропустил ничего. Только у кассы я вспомнил, что не взял деньги, и потратил свои, те, что мне выделяли раз в месяц на карманные расходы.

Дома я, молча, выложил продукты на стол. Мать так же молчаливо переложила их со стола в коробки и холодильник. Мы словно выполняли пункты странного перемирия, которое из нас никто не подписывал, но чувствовал каждой капелькой бушующего внутри сознания.

Всё изменилось с той минуты.

Раньше всегда выполнялся привычный принцип "Мне сказали -- Я сделал". Пусть я ныл, пусть ворчал, пусть протестовал громко и отчаянно. Это ничего не меняло. В какой-то момент все знали, что я всё равно замолкну и сделаю, что сказано.