– - Теперь главное -- не заблудиться, -- сказал Лёнька, поворачиваясь ко мне.

"Теперь главное -- не уйти на север", -- подумал я, вспомнив рисунок меж окнами средней палаты заброшенного корпуса. Косматая голова, глядящая поверх высоких ёлок.

Но вслух я ничего не сказал.

Мы добрались до лагеря на рассвете. Уже подняли всех. Народ крутился у корпусов, ожидая команды выдвигаться на завтрак. Лёнька ободряюще хлопнул меня по плечу и поспешил к своим. На меня же наскочил Килька.

– - Из соседней палаты Санчес и Чувырло исчезли, -- торжественно и зловеще прошептал он.
– - Нас тринадцать теперь.

– - И что, теперь твой Яг-Морт одного из нас пропишет в лесные духи?

– - Чё ж он мой-то?
– - обиделся Килька.
– - Он ничей пока. Если тебя пропишет, твоим станет.

И свинтил по дорожке к столовой, где уже стучали ложками вожатые.

Я призадумался.

А что, если выберут меня?

Там, у дороги, злобная тварь за кустами.

И тень, закрывавшая путь к лагерю, когда мы с Лёнькой шарились по лесу. Тень, которую я успел увидеть, а Лёнька нет.

Фигура в оконном проёме. Таинственный гость, с которым я и Большой Башка столкнулись в ночь мести. За Кабанцом то чудище не побежало.

"За тобой есть кому охотиться, -- вспомнил я слова Вэрсы.
– - Заступать им дорогу я не собираюсь". Вот только после этой тяжкой ночи встреча с лешим начинала мне казаться давним полузабытым сновидением.

Манящие запахи еды тянули нас к столовой. Я твёрдо знал лишь одно: после завтрака завалюсь спать. Держаться больше нету сил. Даже если во сне меня поджидает Фредди Крюгер, я пойду ему навстречу. Быть может, лишь потому, что в страну ночных кошмаров, где властвует Фредди, побоится сунуться тот, кто взирает на мир поверх ёлочных верхушек.

Глава 1

5

Главный враг

Спал я днём неспокойно. В палате не было никого. По идее кто-то должен греметь ведром и шуршать веником. Килька или Жорыч. По идее Большой Башка должен разозлиться, что я беззаботно дрыхну среди дня, и резко сбросить меня с кровати. Я помнил об этом краем сознания, но в импульсивных пробуждениях глаза никого не ухватывали в комнате, и я счастливо проваливался обратно в сновидения. Вот только сновидения счастливыми назвать не получалось.

Сны выталкивают события дней, давно позабытых. Таких, какие не хочется вспоминать. А тут они всплывают из неведомой глубины. И словно происходят снова. Там, во сне, пока не пробудишься, всё кажется настоящим. И пережитые чувства уносишь с собой в явь.

Я снова ругался с мамой. Где-то я провинился, и она мне резко что-то сказала. А я уже рассердился. А я уже завёлся до невозможности. И её фраза оказалась последним, после чего во мне вспыхнул вулкан, выплеснувшийся наружу в отчаянной злобной ругани.

Я требовал, чтобы меня оставили в покое. Я орал так, будто передо мной провинился весь мир.

Это было в марте. Я помнил, как за окном пролетали крупные хлопья снега. Белые-белые, словно перья неведомой птицы, вырвавшейся из темницы и улетавшей сейчас в сказку, где живёт Счастье. Из той темницы, где мне пребывать навеки.

Я не мог с этим смириться, поэтому, разбрызгивая слюни, громко орал на маму.

Она стояла, съёжившись, словно девчонка перед грозным взрослым, а я продолжал на неё орать.

А знаете, что самое поганое?

Самое поганое то, что сейчас я совершенно не помнил, за что тогда на неё наорал.

Очередное пробуждение мигом прогнало сон. Рядом с кроватью высилась тёмная фигура. Сердце захолонуло, прежде чем я осознал, что никакой это не Яг-Морт, а Ефим Павлович.

Он стоял, как Бэтмен без маски, в гордом одиночестве, засунув руки в карманы длинного чёрного дождевика, и рассматривал меня с холодным интересом. Я поневоле сжался.

Раздетый человек в сравнении с одетым всегда чувствует себя ущербным. Не мог же я скинуть простыню и одеваться под присмотром начальника, как при команде "Рота, подъём!" солдат суетливо хватает обмундирование и пробует натянуть его за сорок пять секунд.

Но и лежать укрытым тоже не нравилось. Я будто неизлечимо болен, а абсолютно здоровый Ефим Павлович явился, дабы известить об этом горьком факте.

Я сел, закутавшись в верхнюю простыню, наподобие римлянина в тоге. Только следовало добавить, что тога была неимоверно застирана, обтрёпана по краям бахромой и обладала рваными пятнами. А у одетого в неё римлянина -- немытые пальцы на ногах, а колени сбиты и исцарапаны.

– - Тебя не удивляет один факт, -- вопросительно начал Палыч, разглядывая мои истерзанные ноги.
– - Кто-то сидит, как мышка в норке, а потом исчезает бесследно. Ты же в любую щель норовишь сунуть любопытный носище, а ничего с тобой не происходит.