"Не смей!
– - говорил его жест.
– - Ты мне НЕ ПОМОЖЕШЬ. Ты ДОЛЖЕН остаться".

Я словно заледенел, не веря.

Позови!

И я мир переверну.

Закручу вокруг оси всю планету, сбросив центробежными силами всю вражью рать. И даже, окажись Земля плоской, встряхну её покрывало, и лесная нечисть безвольно улетит в космические дали.

Чего же ты не зовёшь?

Дай сигнал, что мы -- вместе!

Лёнька снова быстро и резко мотнул головой, а потом перевёл взгляд куда-то вдаль, за распахнутые ворота, словно видел блестящий и сверкающий мир, ждущий только его. Блистающий мир вместо ужасов, открывающихся за воротами Осеннего Угла.

Процессия двигалась мимо меня, лохматые то закрывали Лёньку, то снова я видел его худощавую фигуру в свете четвёрки факелов. Хуже всего то, что теперь я видел только его затылок. Пришлось снова бросить взгляд вдаль. Туда, куда уходила дорога с огненными верстовыми столбами.

Там, далеко-далеко впереди, теперь виднелась тёмная гора. Её слабо освещала почти полная луна в разрыве чёрной тучи. Гора выделялась стылой неподвижностью в отличие от мятущейся под пронизывающими порывами ветра листвы. По серебряным в лунных лучах кронам деревьев танцевали таинственные тени. А гора отливала угольной тьмой. Потом в её округлой вершине вспыхнули два алых круга. Словно зажгли вдали ещё пару факелов. Или раскрылись глаза неведомого создания.

Все тёмные горы и зловещие тени, что раньше встречались мне в окрестностях лагеря, не шли ни в какое сравнение с той могучей горой, что вставала впереди. Они были лишь его небольшими копиями. Смешными лохматиками. Парой болонок в сравнении с Собакой Баскервилей. Все, кто преследовал меня раньше, не были Яг-Мортом. Просто не могли им быть. Я это понял сразу, взирая на ту шевелящуюся ужасную массу, что поднималась на горизонте.

Я содрогался от ужаса.

Да что я, от такого великанища умчался бы прочь даже Годзилла.

Но Лёньку мрак, встававший средь леса далеко впереди, похоже, ничуть не пугал.

Его шаги наполняло ледяное спокойствие.

Он удалялся. А процессия лохматых остановилась и раздвинулась в стороны, словно им было не положено переступать какую-то границу.

А Лёнька уходил. Как Машуня от моста в ту нашу единственную встречу, когда довелось поговорить друг с другом. И между нами вырастала стена. Прозрачная. Но неприступная.

В какой-то момент он замер. Ноги его подогнулись. Медленно-медленно он упал на траву. Как Маленький Принц из детской книги. Только здесь высокие стебли сразу скрыли поверженное тело. И мне показалось, что неспокойных, мечущихся по листве теней стало на одну больше.

Потом я придумал тысячи способов, как можно было выручить Лёньку. Я не знал, сработал бы хоть один из них. Но никак не мог простить себе то, что в главный момент голова вдруг стала оглушающее пустой.

С мерзким визгом лохматая толпа разбежалась прочь. Один из лохматиков чуть не отдавил мне руку. А я даже не отдёрнул её. Я смотрел сквозь тьму, поглотившую друга. Створки ворот со страшным скрипом качнулись и сомкнулись, громыхнув так, что и земля дрогнула. Странный мир снова оказался отрезан от меня, оставшегося в обычной жизни. Мощный порыв ветра одновременно задул огни на верхушках столбов. Стало темно. Только откуда-то сзади на траву падали слабые сполохи света. В одном из корпусов, наверное, зажгли свечи. Если ещё осталось кому чиркать спичками. Столбы превратились в обычные палки. Пахло гарью.

Гарь щипала глаза, и те наполнились слезами. От этого весь мир стал призрачным, ненастоящим. Каким-то искажённым, выпуклым, будто я глядел на него сквозь бутылочное стекло.

Меня охватила жестокая неизбывная тоска. Если не считать мимолётную встречу с Машуней, Лёнька был единственным светлым пятном в жизни этого странного лагеря. Я не смог ему помочь. И я почему-то твёрдо знал, что больше его не увижу. Он выбрал себе дорогу. По каким-то твёрдым убеждениям ему легче превратиться в бестелесного лесного духа, чем вернуться туда, где он снова становился балластом.

Я вылез и кустов и повернулся к столовой.

Между мной и далёким корпусом загадочным столбом темнела высокая фигура.

Мне нечего было терять, и я просто пошёл навстречу.

Но не копия Яг-Морта ожидала меня на пути. Там стоял Ефим Павлович, задумчиво жевавший соломинку.

– - Провожал друга в последний путь?

Я не ответил. Я не испугался. И даже не огорчился. Просто ощущал неимоверную усталость. Палыч сейчас не был даже врагом. Просто деталью обстановки. Как и его знаменитая книжечка, которую он уже достал из кармана. Пальцы другой руки сжимали карандаш, и карандаш этот что-то негромко, но весело барабанил, как барабанят в серебряные барабаны красивые девчонки-мажоретки.

– - Когда я был таким, как ты, в старших классах мы постоянно писали сочинения на тему "Проблема лишнего человека". Печорины там, Онегины всякие. "Принадлежа к высшим классам общества, лишний человек отчуждён от дворянского сословия, презирает чиновничество, но, не имея перспективы иной самореализации, в основном проводит время за праздными развлечениями, – - нудный монотонный поток почему-то напомнил мне Кильку. – - Такой стиль жизни не в состоянии облегчить его скуку, что приводит к дуэлям, азартным играм и другому саморазрушительному поведению".