В этот момент я их и услышал. Шаги. Над головой. Кто-то расхаживал по потолку надо мной. Прикинув навскидку конструкцию здания, я сообразил, что на втором этаже апартаменты Палыча. "Чего-то неспокойный он сегодня", -- подумалось мне. "Потише шагать надо", -- команда уже относилась к моей персоне. Если я слышал шаги Палыча, то и он мог уловить топот с первого этажа. Осторожно положив бесполезную книгу на место, я выскользнул из прохладной библиотеки в жаркий июльский день.

Завернув за угол, я тут же углядел у крыльца столовой повара. С ним беседовал Палыч. Я даже не успел удивиться. Палыч заметил меня и тут же позвал: "Сюда иди, Дмитрий. Тут помочь надо". Я не возражал и через минуту уже волок на кухню вместе с поваром тяжеленный мешок капусты. Голова непрестанно оборачивалась, следя, как Палыч удалялся по аллее. Я даже чуть не забыл о задании. Получив от повара бесформенный тюк с драными полотенцами, я не спеша почапал обратно к лодке.

Дорогой меня занимал единственный вопрос: если Палыч стоял возле столовой, кто же расхаживал по его комнатухе на втором этаже?

Впрочем, во второй половине дня эти тяжкие раздумья резко сдвинулись в сторону.

Мир меняется, если ты в нём кого-то ждёшь. В минуты ожидания извилины мозга превращаются в полноводные ручейки. Изгибистыми маршрутами плывут по ним фотокарточки. На некоторых запечатлены мгновения, которые были. Маша, повернувшая ко мне голову. Крупный план. В глазах блестяшки. Капельки неземного света, как звёзды в лазурном полуденном небе. Мостик, где мы вдвоём. Словно кто-то сфотографировал нас со стороны. Издалека. С такого расстояния, где не мог слышать наши разговоры. Мы не говорили ни о чём запретном, но всё равно я не хотел, чтобы слова наших бесед достигли чьих-то ушей. В пустячках, наполняющих фразы нашего разговора, я легко мог найти глубинный смысл. Но любому постороннему соглядатаю они показались бы поводом для насмешек. Я не хотел смеха. Я не хотел посторонних. Я хотел лишь, чтобы на старом мостике стояли только мы двое, а остальные семь миллиардов человечества обходили бы нас за пять километров.

Следом плыли фотографии, которых не было. Моменты наших будущих встреч. Когда кого-то ждёшь, в голове складываются красивые истории, как всё будет при следующей встрече. Мозг сам придумает, что мне спросить. И что ей ответить. Или наоборот. Потом, когда встреча случится, окажется, что вопросы эти так и не прозвучат, а если им и суждено прозвучать, то последуют иные ответы. Но в моменты, когда мозг фонтанирует сюжетами, где нас двое, об этом не думается. Встреча, которая ещё не случилась, дарит десятки, а то и сотни других -- придуманных, но будто бы настоящих. Ты веришь, что всё так и будет. Ты вживаешься в нарисованные ситуации. И эти картинки останутся с тобой, даже если в реале всё случится совсем не так.

Или не случится.

Но вот о таком варианте я и думать не хотел.

"Ван вэй... Ван вэй... Ван вэй тикет, -- дробно выбивали ритм мои спешащие ноги.
– - Ван вэй... Ван вэй... Ван вэй тикет, -- и мозг, который покалывали сладостные фантазии, подпевал им в такт.
– - Got a one way ticket to the blues". Я нёсся к мосту. Я хотел прибежать заранее. Я хотел быть на нём. Я хотел ждать. И дождаться. Мостик стал теперь не просто мостиком, а местом наших встреч. Это окрашивало его волшебным, магическим ореолом. Ведь повстречаться мы могли и вон у того полусгнившего пня, который из-за обсыпавшейся верхушки и выпуклых, вырывающихся из земли корней, казался чудовищным лесным осьминогом. Тогда и этот древний обрубок выглядел бы теперь не притаившимся коварным монстром, а загадочным дворцом, чьи крохотные невидимые жители скрытыми чарами сумели пересечь наши дороги. Мою и Машкину.

Маша. Маруся. Марица. Машунчик.

Я легко мог выдумать сотню вариантов имени той, кого так сладостно было ждать.

Взрезав листву протестующего кустарника, я вынесся на берег пруда.

На мосту никого не было.

Конечно, я огорчился. Но катастрофы ещё не предвиделось. Она ведь придёт. Она придёт ОБЯЗАТЕЛЬНО! Неужели в её лагере есть что-то интереснее, чем встреча со мной на мосту. От волнения я не мог стоять на месте и ходил вдоль берега.

Ну, когда? Ну, когда же?!!!

Амплитуда моего маршрута расширялась, пока я не добрёл до развалин, над которыми нависало дерево, чьи складки коры образовывали суровое лицо. Как его называла Машуня? Уже и не вспомнить.

Развалины притягивали. В конце-то концов, пока Машенция задерживается, можно и здесь пошариться. Я заглядывал во все щели, я переворачивал все камни. Но нашёл только страницу древней книги. Воистину, сегодня библиотечный день. Сторону, прильнувшую к земле, облепили давно высохшие листья. Но отдирались они лишь с текстом. Оборот, несмотря на пожелтевшую бумагу, сохранился вполне прилично.

"– - Снежный человек, -- сказал Милфорд.
– - Он был здесь, только что -- и сразу исчез вот за тем выступом.

– - Вот это здорово!
– - ошеломленно пробормотал я.
– - Какой же он?

– - Да примерно такой, как нам описывали... Выше меня ростом, весь в густой серой шерсти, сильно сутулится, руки висят. Ходит быстро и ловко. Ну, и морда у него -- безволосая, но совершенно обезьянья и очень злая. Настоящий горный дьявол! Можно поверить, что он людей утаскивает и убивает ведь силища-то у него, должно быть, страшная. Мне даже не по себе стало...

И тут мы увидели, что Анг лежит ничком, обхватив голову руками. Вся поза его выражала отчаяние.

– - Анг, ну что ты?
– - тревожно спросил Милфорд, трогая его за плечо.

Анг пробормотал, не поднимая головы:

– - Боги гневаются... это их знак... йети -- вестник смерти...

Милфорд вздохнул.

– - Идем спать, Анг, йети -- зверь, и богам до него нет дела.