— А теперь давайте рассудим, как строить эту линию, — говорил Цыпленков и вкрадчиво оглядывался по сторонам, как бы пытаясь найти что-нибудь под рукой для демонстрации приема. И внезапно озарялся. — Вот вы, подойдите ко мне, — обращался он к Татьяне, — покажите свою ногу.

Татьяна вспыхивала, как сноп соломы. Она ни разу в жизни не выходила на подиум.

— Ничего, ничего, не волнуйтесь, — продолжал Цыпленков. — Это не больно.

— Я надеюсь, — сжалась Татьяна.

— Итак, где у нас самое интересное место на ноге? — спросил Цыпленков аудиторию.

Татьяна пожала плечами. Аудитория тоже.

— Правильно, где-то в области коленки, — продолжал виться вокруг ноги Цыпленков. — Точно так же строится и наша с вами линия. Понятно? Берем циркуль и строим окружность заданного радиуса прямо из точки нашей славной коленки, — поправлял он на Татьяне юбку и, едва сдерживаясь, чтобы не ударить ладошкой по попке, усаживал на место.

Некоторое время Цыпленкову требовалось, чтобы восстановить дыхание, а потом обращался к другому наглядному пособию.

— Зубы шестерни бывают с подрезом и без подреза, — шарил он глазами по галерке. — Когда эвольвента прерывается у основания зуба проточкой возникает подрез. А теперь вопрос — с подрезом данный зуб или нет?

За такими резкими наездами камеры обычно следовала тишина. Что, собственно, и требовалось Цыпленкову. К этому моменту он успевал выбрать очередную жертву.

— Подойдите ко мне, пожалуйста, на секунду, — обращался он теперь уже к Марине. — Покажите и вы нам свою ногу.

Марина недоуменно задирала подол.

— Отлично, — хлопотал лицом Цыпленков. — А теперь поставьте ногу на стул, чтобы всем было хорошо видно. Вот так. Если мы принимаем вот это место за эвольвенту, — проводил он рукой по икроножной мышце, — то чуть ниже у нас получается отличный подрез! Вот здесь, у самой стопы.

Слушатели боялись, что Цыпленков возьмет да как схватит с размаху рукой прямо за амплуа, отчего по аудитории шли волны ожидания самого невероятного исхода. Но геометр говорил:

— Спасибо, садитесь. А самые крутые подрезы у породистых лошадей, завершал свою лекцию Цыпленков. — Чем тоньше бабки, тем породистей лошадь. А у людей — чем тоньше икры, тем знатнее род. В технике — чем тоньше подрез, тем качественнее зуб шестерни. Ясно?

Население вытирало пот со лба и вздыхало. Но передышка до следующего занятия была совсем небольшой — начерталка значилась в расписании почти ежедневно, а в применении подручного материала для пущей наглядности Цыпленков был невероятно изобретателен, находчив и льстив.

Артамонов был согласен хоть всю жизнь ходить без одежды, лишь бы не ведать линейных ужасов, в которых, чтобы пересечь тетраэдр с эллипсоидом, нужно было сидеть с одним карандашом и двумя пузырями три дня и четыре ночи. Артамонов был непоседой, ему подавай задачи на сноровку, а тут испытание на усидчивость.

— Было бы так, — рассуждал он, — получил ты, например, задание, разобрался, какая линия что обозначает, — и точка! Я не пойму одного — зачем чертить? Зачем практика? Если нужно будет в дальнейшей жизни, я, конечно же, начерчу, но это потом, в жизни, а сейчас… Только время да нервы гробишь. И в защиту своего бездействия на ниве начертательной геометрии он приводил массу доводов.

— Не до всех эта наука доходит через голову, — дискутировал с ним Реша. — До некоторых — через седло.

Но оказалось, что студентами в высшей школе предусмотрено все, и даже такая тонкость, в которой застал себя Артамонов. Само собой разумеется, что в группе есть таланты, которым выданы такие же варианты задания. И еще в общежитии существует техническое суперприспособление — «дралоскоп», с помощью которого полугодовую норму можно легко и непринужденно передрать в считаные часы. Было бы с чего.

Правда и то, что жить полнокровно чужим трудом дано не каждому. Здесь нужна не только выдержка, нелишне обладать и стойкостью. Обыкновенно после выдачи задания на проект начиналось выжидание — кто первый приступит к выполнению. Слабохарактерные надламывались и, словно загипнотизированные, приступали к черчению. Как только они справлялись с заданием, к ним подкатывали более стойкие и вмиг переносили готовые творения на свои листы. Затем шла в ход изворотливость — бывало, скопированные работы защищались раньше оригинальных. За плагиаторами был нужен глаз да глаз, поскольку сдирание — это не столько процесс, сколько стратегия и тактика.

Артамонов отправился в женское общежитие к Алешиной Наташе, которая, как известно, была своим парнем, и задание у нее было идентичным.

По настроению, с которым она приняла ходока, можно было заключить, что лично ей по нутру игра геометрических линий, вырисовывающих занятные контуры неказистых с виду деталей дизеля. Алехина без проволочек отдала во временное пользование Артамонову свои готовые чертежи.

— Только не перепутай потом оригиналы с дубликатами, — предупредила она вдогонку.