— Я же говорю, очень выгодно, — оживился Бирюк, радуясь первой жертве. — Я каждый год сдаю по два-три раза. И, как видите, ничего жив-здоров!

— Куда тебе по два-три раза, ты, мля, и без того весь светишься, сказал ему Мат, перекатывавший на тумбочке чей-то курсовик. — За удилище, еп-тать, упрятать можно. Твоя шагреневая рожа, мля, словно, ну, это, ужимается от времени.

— Сам удивляюсь, желудок у меня, что ли, с фистулой? — пожал плечами Бирюк. — Ем как на убой, и хоть бы грамм привеса.

— Да, мля, лица на тебе, так сказать… э-э-э… совершенно как и не бывало, — на удивление четко и отчетливо сказал Мат, не переставая изумляться, как это люди могут не стыдясь выходить на улицу при такой худобе.

— А зачем нам лицо шире вокзальных часов? — не остался в долгу Бирюк и похлопал Мата по щеке так целенаправленно, словно долепил из глины его физиономию. — Наел, понимашь ли, ряху! Ну что, будем считать, договорились?

— Будем считать, еп-тать, — сдался Мат.

— А как думаешь ты, Мурат? — спросил Бирюк Бибилова.

— Такой обычай — отдават кому-то свой кров нэт Тбылыс.

— Послушай, генацвали… — не отставал Бирюк.

— Его кровь не годится, — заступился за горца Артамонов. — Ни с какой другой она не будет совместима по температуре. Слишком горячая.

— А ты сам-то пойдешь? — спросил Бирюк Артамонова.

— Куда от тебя денешься.

— А ты, Сергей, сподобишься? — пытал Бирюк Рудика.

— Я боюсь, — попробовал отнекаться староста. — У меня плохое предчувствие. — Было ясно, что он пошутил.

— Это, ну, так сказать, в принципе, совсем не страшно, — вмешался не спросясь Мат, да с такой наивной простотой, будто кровь у него находилась не в веняках, а исключительно в желудке.

Утром у институтской поликлиники собрались все, кто был согласен заплатить кровью за стакан вина, обеденный талон и двухдневную свободу.

Бирюк, как ветеран донорского движения, перемещался от компании к компании и настраивал народ на наплевательское отношение к большой потере крови.

— У вас комары больше за год выпивают, — приводил он самые крайние аргументы.

Наконец доноров завели внутрь лаборатории и после проб из пальца начали систематизировать по группам крови. Фельдман был единственным, у кого группа оказалась четвертой.

— Самая жадная кровь, — заметила молоденькая медсестра, — к ней можно влить любую другую группу, а она подходит только к самой себе.

— Но, я надеюсь, расценки на все группы одинаковые? — спросил Фельдман.

— Вы же сдаете безвозмездно! — возмутилась сестра.

— Это я к слову, — отвертелся Фельдман.

— У него резус-фактор заело, — сказал продолжавший руководить действом Бирюк. Он всем советовал не торопиться, побольше пить чаю с печеньем, что повышает содержание в крови какой-то ерунды, которая делает кровь крайне ценной. Все так и делали, пожилая медсестра не успевала выставлять на стол питье и сласти.

Мат бравировал перед входом в клиническую лабораторию. Пошевеливал бицепсами, надувал и снова спускал живот, делал махи обеими ногами по очереди. Сардельки его пальцев мелькали то тут, то там, выказывая полнейшую невозмутимость. В моменты душевных взлетов речевые акты Мата свертывались до нуля и в информационном потоке, истекающем из него, начинали преобладать неязыковые данные.

— Мне, собственно, чего-чего, а это — пара пустяков, тем более лежа, выводил он прощальную тираду.

У самой кушетки его объяло что-то вроде катаральной горячки, и сардельки его пальцев заметно обмякли. Пунктаты его речи, взятые наугад из любого места, совсем перестали смешиваться с соседними словами. Мат грозился упасть на стойку с пробирками и наполненными пузырьками, но сестра нацелила его на кушетку, и он, как показалось лежащему рядом Реше, совершенно безрадостно, словно мёнух, рухнул на нее.

Мата вынесли.

— Адипозо-генитальная дистрофия, — установил диагноз Бирюк и призвал остальных не волноваться. — Такое случается каждый год. Есть люди, которые просто не выносят запаха крови и самой мысли о кровопотере. Но талон и справку на его персону я пробью. Это не должно зависеть от результата. Клянусь.

Подтолкнув Артамонова на ложе, предназначавшееся Мату, Бирюк сам улегся вслед за Решей. Несмотря на бирюковскую худосочность, сестра только с третьей попытки воткнула иглу куда надо и резко включила отбор жидкости.

— Вы хоть каким-нибудь видом спорта занимаетесь? — с острасткой спросила она у Бирюка, спросила тихо-тихо, словно находясь в морге.

— Тяжелой атлетикой, — ответил за Бирюка Нинкин. — Видите, как тяжело дышит. — Нинкин встрял в разговор, чтобы отвлечь себя от невыносимой густой струи, бьющей ключом из вены тяжелоатлета, тщедушная фигура которого могла переломиться пополам при одном только виде штанги.

Мукин пообещал Министерству здравоохранения целый литр самой ходовой и отборной крови первой группы и отрицательной принадлежности, но у него не взяли ни капли — подвела перенесенная в детстве желтуха.