Расплатился с извозчиком и, подхватив чемоданишко, заскочил под какой-то убогий навес, пережидая ливень. Чёрт возьми, он что, привёз этот дождь с собой из столицы? Привёз мрачную, скверную погоду? Серо-зелёное небо, холодные порывы ветра, щемящее чувство тоски и уныния? Что же, не зря ему дали псевдоним - "Хмурый".

Должна же быть справедливость: в Москве солнышко сияет, воскресенье, день выходной, по Тверской да Арбату в парадном облачении фланируют бездельные прохожие, а здесь, гораздо южнее - дождь, слякоть, мерзость. Стук лошадиных подков по булыжникам. Вздрагивающие под яростными дождевыми каплями листья. Пасмурные городские улицы, бесцветные отражения в мокрых витринах.

Точно определить его возраст было трудно: то ли лет двадцать пять, то ли все пятьдесят два. Руки холёные, молодые; походка пружинистая, легкая, гордая; но вот глаза тусклые, злые, повидавшие многое, и не всегда приятное. На лице - не разберёшь: то ли некое подобие улыбки, то ли он просто щурится от летевших в глаза микроскопических брызг. Дождевые капли были мелкие-мелкие, но было их слишком много: сотни тысяч, миллионы, миллиарды. Они пронизывали пространство вокруг, они делали воздух жидким, они проникали за отвороты одежды, они, наконец, растекались по проезжей части бурлящим потоком.

Его не встречала делегация с цветами. Вокруг суетливо передвигались короткими перебежками редкие прохожие, уныло просеменил промокший армейский патруль, причем старший козырнул ему, хотя он вовсе не был одет по форме, а новенькая пиджачная пара изрядно пообтрепалась в дороге. Застигнутые дождём, куда-то рысили по своим делам Новоелизаветинские аборигены, до него никому не было дела. Его не замечали. Никто не наблюдал за ним, не следил украдкой, делая вид, будто рассматривает витрину расположенного на противоположной стороне улицы магазина готового платья "Торг. Дом "Скольте, Баранов и Ко"". Не прижимался впритирку к стене, чтобы хоть немного укрыться под узким козырьком, полухмельной шарманщик, бездушно вращая рукоятку усталого инструмента, выжимая из мокрых недр "уличного органа" какой-то вальс. Лишь бессмысленно, но настойчиво брехал в пустоту мокрый уличный пёс.

Под ногами стремительно образовывалась изрядная дождевая лужа, брызги попадали на отвороты брюк, он с сожалением посмотрел на свои щегольские ботинки. Для передвижения по мостовой, стремительно превращающейся в болото, более подошли бы сапоги либо галоши.

Дождь постепенно утрачивал напор, превращаясь в редкую изморось. Раскрылись ворота, из них возник-появился красавец дворник в непременном картузе черной кожи для защиты от дождя с лакированным козырьком. Одетый с особым дворницким шиком: темно-синий двубортный глухой жилет с кокетливым вырезом и с отложным воротником, застегнутый на маленькие пуговицы по борту, труженик метлы проявлял настолько ретивое усердие по очистке тротуара от грязи, что то и дело забрызгивал ею проходящую публику, да ещё сердился вслед:

– Мешаетесь только!

Выйдя из-под навеса, "Хмурый" подвернул снизу капризные штанины, пытаясь хоть сколько-нибудь сохранить брюки в потребном виде, и начал осторожно спускаться между частыми одноэтажными домишками вниз по старой деревянной лестнице, прозванной здесь "Сухой спуск". Увы, сухим было только название, кожа ботинок сделалась противно влажной, под ногами мерзко хлюпало. Благо, идти было недалеко, "Хмурый" ещё раз внимательно осмотрелся и постучал в дверь особым - два длинных, три коротких - стуком.

Убогая клетушка путевого обходчика Варфоломеева, пропахшая насквозь ароматом гниющего старого дерева, сырости и "деревни", тяжёлым махорочным духом и запахом нищеты, гордо именовавшаяся комнатой, а также конспиративной квартирой большевистского подполья, сегодня принимала гостей. Возвращение хозяина планировалось лишь под утро, а его семейство находилось у родственников в деревне, откармливалось. Потому рассмотреть внимательно участников сей тайной вечери обладали возможностью лишь голые стены жилища, которые, в чем подпольщики хотели бы быть уверенными, ушей не имели.

Хоть дождь и потрепал слегка его столичный лоск, все равно в тесной норе Варфоломеева "Хмурый" выглядел вальяжным, хотя и весьма демократичным барином, изволившим снизойти до визита к своим холопам. Понимая, что гость только с дороги, на столе возникла небогатая закуска: чугунок с картошкой, хлеб, сало, квашеная капуста, кипяток. Разносолов здесь явно не видели уже весьма долгое время, однако, "Хмурый" и в мыслях не держал кочевряжиться, благодарил принимавших вполне искренне. После долгих странствий и холодного дождя угощение пришлось как нельзя впору. В свою очередь одарил местных товарищей столичным табаком и последними сводками с фронтов.

Местных товарищей было двое. Первый имел совершенно лишенную растительности круглую физиономию убийцы, заплатанный до невозможности кучерский армяк, и въевшиеся намертво в поры кожи частички металлической пыли и смазочных масел, что выдавало его принадлежность к рабочему классу. Второй и вовсе наряжен был огородным пугалом: в совершенные лохмотья, некогда бывшие полевой пехотной формой. Представителем пролетариата назвать его можно было лишь с большой долей условности, ибо его руки были более привычны к рукоятке нагана, чем к лопате, либо кузнечному молоту.