Шрифт:
– Мне сказали, ты ходила сегодня к Софи, - продолжил он, потому что я молча полосовала несчастный картофель.
– Что решила?
– Что на ее месте должен был быть ты?
– предположила я хмуро. Люк дернул уголком рта.
– Если бы заслужить твое прощение было бы так просто.
Я и это проигнорировала.
– Если ты о том, буду ли я настаивать на ее удалении из замка - нет, не буду. И я понимаю, почему ты ее оставил.
– Это радует, - хрипло проговорил Люк.
– А меня не радует, что меня обсуждают все, кому не лень, - отчеканила я, слыша уже, как злость начинает звенеть и в голосе.
– Прости.
Я ткнула ножом картофель и бросила приборы на стол.
– Ты поставил меня в совершенно чудовищную ситуацию.
– Прости.
– Нет, не прощу, - нервно проговорила я, чувствуя, как снова вот-вот потекут слезы.
– Это все дурная, глупая, ни к чему не ведущая игра. Изображать, что все нормально. Кто мне все эти люди, что я должна оправдываться перед ними и держать лицо? Почему я должна это делать, когда виноват ты? Я здесь совсем одна, заперта в этом замке, и это было бы не так жутко, если бы у меня был ты, но у меня и тебя нет!
– Я есть, Марин, - сказал он, вставая.
– Да нет, нет же!
– крикнула я, опираясь ладонями на стол и тоже поднимаясь.
– Я никогда не смогу этого забыть, Люк! Боги… как же я тебя ненавижу! Ненавижу!
Я, захлебываясь слезами, дернула скатерть в сторону - драгоценный фарфор полетел на пол вместе с обедом, зазвенели серебряные приборы, с жалким звяканьем треснула огромная супница - от нее по паркету покатилась волна супа. Люк в одно мгновение оказался рядом со мной, сжал, касаясь губами щеки - а я опять впала в истерику, и даже вспомнить не могу, что я кричала в этом болезненном, горячечном состоянии.
– Кричи, плачь, - говорил он хрипло мне в губы и впивался в них поцелуями, когда я на мгновение оказывалась способной его услышать и понять, что происходит, - что угодно, Марин, что угодно…
Я пришла в себя, когда он уже тяжело дышал и сладко сжимал меня, прижимая к столу и целуя так, как только он умел - что сознание уплывало вместе с волей и способностью мыслить. Дернулась, со злостью укусила его за губу, оттолкнула.
– Нет!
– крикнула, сжимая кулаки. И уже спокойней добавила.
– Нет, Люк. Нет. Нет!
Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губы, вздохнул возбужденно, шагнул ко мне - и я приготовилась драться, когда скрипнула дверь - мы дружно повернулись туда. Люк грязно и разочарованно выругался, рявкнул - убирайтесь! Ирвинс, застывший в проеме, лихо удерживал на закачавшемся подносе пятью пальцами целый чайный набор. Он бы и рад, видимо, был сбежать, но оцепенел от увиденного. На лице его была такая неописуемая смесь ужаса и изумления, что я фыркнула, сдерживая смех и сама поражаясь сумасшедшим сменам настроения, закрыла рот ладонью и быстро вышла мимо него из столовой.
Кажется, недавно я назвала семейную жизнь скучной. Клянусь, прыгать с парашютом было менее экстремальным.
Глава 8
Вечер понедельника, 30 января, Блакория, Северные горы
Данзан Оюнович Черныш хрустел сочным яблоком, хотя очень хотелось налить себе воды. Но он не рисковал. Вечером в четверг его почти до кругов в глазах сдавило обрушившимся мощным проклятием, и он ничего не смог ему противопоставить. Щиты оно прошило, словно их и не было. И теперь, пока он не разберется, как проклятье снять и можно ли снять его вообще, придется жить так… на капельницах и фруктах с овощами.
И постоянно быть настороже. Ему хватило одного глотка воды, чтобы подавиться и чуть не умереть. Ему - умереть. Не завершив дела. Не вытащив этот мир из ямы, в которой он оказался из-за бездействия богов и их наследников.
Данзан Оюнович не был сентиментален, но периодически вспоминал свой институт и лошадей, оставленные лаборатории и незавершенные опыты. Но, как настоящий ученый, умел расставлять приоритеты и подавлять ненужные сожаления.
– Итак, что мы имеем, - проговорил Черныш, расправившись с яблоком. В обустроенной, как гостиная, маленькой пещере-келье (будь проклят Алмаз и бывшие друзья из старшей когорты, день и ночь пытающиеся отследить его) находилось около пятнадцати заговорщиков, и фрукты поглощал не он один. Большую часть соратников тоже накрыло проклятьем - кто-то участвовал в похищении специалистов для изготовления взрывчатки, кто-то в выяснении графиков правителей, кто-то непосредственно в закладке орвекса или приведении взрывателя в действие. Сам Черныш проходил сквозь щиты, накрывающие усыпальницу на Холме Королей и ипподром в Терлассе незадолго до мероприятия, бросал стазис на охрану, чистил им память и открывал проход для тех, кто умел установить взрывчатку. И все это время напряженно держал глушилку - то один старый коллега из старшей когорты, то другой периодически пытались засечь его.
– А имеем мы двух мертвых королей и практически вычищенный род Иппоталии. Жаль, что с ней произошла осечка.
– Как и с большинством правителей, - пробормотал Оливер Брин, невольно тронув катетер на кисти. Маг-виталист тоже не мог пить, и от этого, как и от напряжения последних недель, сильно осунулся и постарел, напоминая уже не зажиточного аптекаря, а работника службы похоронных услуг.
– И цели мы, по всей видимости, не достигли, - продолжил Черныш невозмутимо.
– Думаю, у нас обнадеживающие новости, - осторожно возразил Брин. Осторожно не потому что боялся Данзана Оюновича - была в Брине при всей его невзрачности и твердость духа, и уверенность в своей правоте, - а потому что при всей погруженности в общее дело весьма трезво относился к оценке результатов. И не любил шапкозакидательских настроений.