– Люк, нет!
– я выставила вперед руку до того, как сознание мое уступило, хотя чувствовала уже, как слабеют коленки.
– Нет!

Он, шатнувшийся ко мне, все-таки остановился.

– Почему?
– спросил шипяще, болезненно, и от шепчущего тона его внутри меня привычно и сладко дергалось.
– Ты хочешь меня… я же свихнусь скоро, Марина… Маринка…

– Хочет мое тело, - постаралась я объяснить, хотя голос мой дрожал от злости и слабости.
– Но не душа и не разум. Не могу без доверия, Люк. Не могу… Ты пока не убедил меня в том, что я снова могу тебе доверять. Зато убедил в том, - я с отвращением дернула колье на шее, чувствуя, как впиваются камни в кожу, - что у меня всегда будет достаточно побрякушек. Уходи… пожалуйста… пожалуйста…

Я просила, почти умоляла его оставить мне самоуважение - и Люк обжег меня горящим тоскливым взглядом и все-таки ушел, так быстро, словно боялся передумать.

Оставленную им бутылку я выбросила. Но перед этим не удержалась, лизнула горлышко и на мгновение зажмурилась. Было очень вкусно.

Засыпая в огромной кровати, я думала, чем заняться до конца недели. Надо бы все-таки навестить сестер, да и можно доехать до столицы герцогства - Виндерса, пройтись по магазинам. Встретиться с портнихой… срочно сшить платье на свадьбу… Мысли наслаивались одна на другую, на губах чувствовался сладкий вкус вина, и я, замотавшись в одеяло и запланировав свою жизнь чуть ли не на месяц вперед, заснула удивительно легко впервые за прошлую неделю.

Жаль, что планам моим не суждено было сбыться.

Ночь на 2 февраля, четверг, Дармоншир, Люк

Лорд Дармоншир проснулся слишком рано, с предсказуемо больной головой и мерзкими ощущениями во всем теле. По коже будто холодными слабенькими разрядами стреляло, в душе было неспокойно. За окнами еще стояла ночь, и его светлость, повертевшись и с наслаждением выхлебав стакан с шипучей таблеткой, а за ним ещё полграфина воды, со стоном натянул на голову подушку и попытался снова уснуть. Но сон не шел - Люк маялся, крутился, пытаясь найти удобное положение - и не находил. В конце концов решил перекурить, успокоиться и снова уйти в сон.

Ветер из распахнутого окна выстудил спальню, унес к сияющим иглам звезд первый дымок, начал играть с волосами, зазывая снова полетать, повеселиться вместе.

– Нет, хватит, - пробормотал Люк тяжело, уже привычно пропуская тонкие струи ветра между пальцами и балуясь с ними, как кот с пряжей.

Хватит того, что он после каждого полета как безумный идет к Марине, хотя прекрасно понимает, что нельзя пока на нее давить. Пока она не готова воспринимать его. Нужно, чтобы она успокоилась, чтобы иссякла ее злость. Любое давление, наоборот, укрепляет ее оборону.

Поэтому, как и задумал, нужно дальше обволакивать ее ненавязчивым вниманием и комфортом, отступать при недовольстве - при этом провоцируя выплески, если она на грани, - и ни в коем случае не надоедать сюрпризами и попытками примирения. Пусть привыкнет, что этот дом и он, Люк, для нее навсегда.

Не пойдут сейчас ни попытки изумить, ни романтические жесты, ни ежедневные извинения. Позже - возможно, но не сейчас. С такой, как Марина, это будет выглядеть жалко, театрально и навязчиво, и только вызовет отторжение и пренебрежение к нему.

Его светлость поморщился, вспоминая свое вчерашнее фиаско. Легко было составить план, легко понять, как правильно поступать, чтобы исправить свою ошибку. Легко должно было бы исполнять задуманное - но он давно понял, что с Мариной его хладнокровие дает сбой. С ней он срывается и ведет себя с непривычным идиотизмом.

Вот и вчера… нельзя ведь было настаивать на близости. Все, момент в первый день упущен, наберись терпения.

– Терпения, - Люк невесело хмыкнул, затушил окурок и, подумав, потянулся за новой сигаретой.

Чутье, столько раз выручавшее его, шептало: подожди, не ломай ее, не заставляй. Да, Марину тянет к тебе, и она дрогнет, если надавишь, но потом будет несчастна, начнет презирать себя. А тебя возненавидит еще больше. Имел глупость напортачить - умей подождать. Иначе потеряешь ее навсегда.

Но что делать, если чуть усиливается ветер - и тебя тянет полетать? А после в мозгу что-то переклинивает, и как ни заглушай ты это выпивкой, делами, усилиями воли - но в конце концов идешь к жене, и несешь ей драгоценности, потому что тебе до трясучки хочется увидеть камни на ней, хочется прикоснуться, поцеловать, сделать своей. Права Марина, это какие-то усиливающиеся инстинкты - он всегда дарил камни женщинам, но только сейчас это стало манией. И эта потребность пугает, и злит, и наполняет тоской и счастьем, несмотря ни на что. И даже пьяные и злые мысли избавиться от зависимости другими женщинами, вернуть себе разум и свободу проскальзывают без следа, оставляя разве что раздражение и кривую усмешку.

Потому что Люк был уже большим мальчиком, успевшим понять - пусть и дошло с нескольких попыток, с трудом и ломкой, - что суррогат никогда не заменит оригинал. И это не зависимость. Это, черт ее дери, любовь.

Лорд Лукас все курил и курил, подставляя тело ветру и невидящим взглядом уставившись в окно. Может, ближе к сезону Желтого запустить неподалеку стройку ипподрома и основать конный кубок герцогини Дармоншир? Марине понравится. Проекты один масштабнее другого лезли в голову, и он постепенно успокаивался, не обращая больше внимания на тревожный холодок, разливающийся по коже.