Реднор в полном изумлении уставился на Эдвину. Ему даже в голову не приходило, что Леа может носить под сердцем ребенка. К тому же у него не было никого, с кем можно было бы поговорить на эту тему. Но ведь прошло совсем мало времени, и Эдвина это отлично понимает. Скорее всего ее заставил затеять этот разговор Пемброк. Как бы то ни было, Кейну надоело слушать Эдвину.

— Леди, — сказал Реднор, — это будет очень грустно, если за несколько недель двор научит ее разврату. Однако я собираюсь присматривать за ней, и уверяю вас, развратничать у нее возможности не будет, — он недобро рассмеялся. — Обещаю вам: дети у нее будут только от меня.

Комната тускло освещалась единственной свечой. Взгляд Леа скользил с одной дорожной сумки на другую. Вроде бы все собрано. Ее вещи, впрочем, как и Реднора, были аккуратно уложены в плетеные корзины. Походная одежда мужа висела на спинке кресла — его любимая роба и штаны, а также свитер деревенской вязки, неизменная кольчуга, без которой он не отправлялся ни в одно путешествие, и поношенный камзол из коричневой замши. Для Леа тоже достали кольчугу, которую принес ей симпатичный юноша, назвавшийся Гарри Бофором. Он даже поболтал с Леа немножко, рассказав о страшном сражении у Пенибонта. А Реднор лишь огрызнулся в ответ на все ее расспросы. Сэр Роберт должен был еще принести шлем, щит и более мелкие доспехи для Реднора, но только утром, прямо перед отъездом. Девушка снова оглядела комнату. Спать почему-то не хотелось.

Кейн давно уже забылся сном, правда, тяжким и беспокойным. После близости он почти сразу заснул. А у нее слезы текли ручьем по щекам. Сегодня он все делал медленно, словно смакуя и растягивая удовольствие. Он играл с ней и, играя, довел ее почти до исступления.

На этот раз он не стал спешить. Кейн целовал и ласкал Леа — медленно двигаясь по всему ее телу. Его губы пили жаркий мед ее губ, прикасались к ее груди, ласкали ее живот. Вначале Леа просто наслаждалась ощущением горячих прикосновений к своему телу, ощущая, как губы Реднора нарисовали на нем огненную дорожку, по которой волнами стекало и пульсировало неведомое ей пьянящее и острое наслаждение. Затем оно сменилось мучительным сладостным томлением, приятным и невыносимым, будто жажда, которую хочется утолить немедленно. Леа казалось, что тело взлетает огненным вихрем к самому поднебесью, а потом мигом падает к земле, чтобы в следующее мгновение воспарить снова. Это было наваждение, колдовство. Всю ее плоть окутал дурман страсти. Она не могла ждать больше ни секунды: из ее груди вырвался стон, она изогнулась всем телом, зовя Кейна в себя. Она пыталась с силой притянуть его к себе, протиснуться под него, но он будто наслаждался ее мукой… Он видел, как пробуждается в ней женщина, и это было несопоставимо большее удовольствие, чем все, что; ему приходилось когда-либо испытывать. Она готова была отдать ему всю себя, раствориться в нем, подчиниться ему, лишь бы он прекратил эту сладкую муку.

Теперь Реднор всей сутью своей почувствовал, что то, что он изведал раньше, с другими женщинами, было не страстью, не любовью, а лишь похотью.; Дело не в том, что ласки шлюх, придворных дам или, обозных девок — обыкновенное притворство в ожидании щедрой платы. Это-то он хорошо знал. Но то, что сейчас он испытывал, было совсем другого свойства: он не только почувствовал желанную женщину, он понял, как сладостно дарить наслаждение/ самой женщине. С каждым ее вздохом и стоном наслаждение Кейна лишь усиливалось.

Леа чуть не рыдала от нетерпения и возбуждения. Она неистово вцепилась в Кейна своими длинными ногтями, не сознавая, что они оставляют глубокие следы на его теле. Она целовала его везде, где только могла, готовая поглотить его плоть. Реднор застонал, и по его телу будто молния промчалась; теперь и он не мог себя сдерживать.

Они затихли одновременно, постанывая и вздыхая.

— Мой… мой… — бормотала Леа, вглядываясь в лицо спящего мужа. — О, сердце мое, это было чудесно!

Желание удержать его рядом граничило у нее с безумием. Ей стоило большого труда подавлять свои чувства. Когда-нибудь она выплеснет их наружу, изольет всю свою страсть и нежность, и пусть это будет стоить ей жизни.

Реднор категорически запретил будить его. Леа боялась громко расплакаться. Она тихонько слезла с кровати и пошла укладывать вещи в дорогу, чтобы хоть немного успокоиться. Услышав, как Реднор тяжело перевернулся с боку на бок, Леа поспешно задула свечу и легла. До рассвета оставалось всего лишь несколько часов, надо поспать. Но рука Кейна легла на грудь Леа, и он притянул ее к себе.

— О Господи! — Голос Реднора спросонок звучал хрипло. — Какой кошмар: мне снилось, что я потерял тебя и никак не могу найти.

Она прижалась к его щетинистой щеке, и тут же в ее нежную кожу впились тысячи маленьких иголок. Но она даже не почувствовала этой боли! Его слова снова подарили ей счастье.

— Вставай, маленькая соня! — раздался дружелюбный голос. Леа уселась в постели и отбросила со лба волосы. — Я никогда еще в своей жизни не видел существа более ленивого, чем ты. Зову тебя, зову, а ты только носом в подушку закапываешься, а просыпаться не хочешь. — В порыве нежности Реднор бережно взял лицо жены в ладони. — Если ты сейчас же не встанешь, не умоешься и не оденешься, я тебя оставлю здесь, — сказав это, он тотчас испугался, как бы она не поверила, и подарил ей нежнейший поцелуй.

— Ой, Кейн, — встревожилась Леа, — а мы взяли с собой иголки с нитками?

— Что?

— Иголки с нитками, милорд. Если мы остановимся в Лондоне на несколько дней, мне же нужно будет чем-то себя занять. Я буду шить.

— Ну и что мне теперь делать? — рассмеялся он. — У матери попроси.

Леа вспыхнула.

— Я не могу. Иголки очень дороги, отец не разрешит.

— Вот оно что, — лицо Реднора приняло равнодушный вид. — Ну, ладно. Я что-нибудь придумаю. А теперь — вставай, — сказал он и позвал служанок. Те робко вошли и застыли на пороге, дожидаясь указаний.