Нашу идиллию прерывает Эмма. Она убрала грязные тарелки и заменила их десертом. Когда Эмма ушла, Эрик вскочил с места и подошёл ко мне и встал сзади. Он держит красную коробочку в руке, но ничего не говорит. Я замираю. Сердце сильно колит в груди, но мне не больно. Спустя мгновение, на мне уже висела цепочка с инициалом «E», украшенная стразами. Меня накрыла волна эмоций. Я встаю и обнимаю Эрика так, словно это наша последняя встреча. Минуты превратились в секунды, и это было очень неудобно. Мы просто стоим и обнимаемся, наслаждаясь нашим мгновением. Эрик целует мою макушку; я почувствовала тепло его мягких губ. Он все что мне надо, он все что мне надо.

– Когда все закончится, я бы хотел все ещё держать твою руку. – говорит Нансен, и я прислоняюсь к его груди.

– Я тоже.

– Ты боишься, Рэйчел? Боишься? – мама ласково смотрит на меня, смеясь. Она держит меня на руках и щекочет мой носик, от чего я начинаю вертеться, как юла, пытаясь выбраться из её объятий. От моих кривляний папа с мамой звонко смеются. Но мне было не до смеха. Я хотела выбраться из маминых рук, снять с себя костюм кролика и залезть под стол, где ни одна проблема меня не достанет. Папа подходит к нам и тоже, как и мама, начинает меня щекотать. Такое стерпеть нельзя, и я начинаю голосить во всю.

– Трусишка-зайчик… Боишься? А подарок хочешь? – дразнит меня отец. Почему им смешно, когда я готова просто зареветь от страха? Да, мне было страшно. Я ребёнок, которому нужно в костюме кролика рассказать стишок перед всем детским садом. Единственное, что сейчас может быть только хуже – вишневый кисель с пенкой. Я обнимаю мамину шею и зарываю голову ей в плечо, тихо скуля, как голодный волк. Папа снова смеётся.

– Зайчик, ну не бойся. Ты справишься. Мы будем рядом. Хорошо, зайчик? – этот нежный, ласковый голосок убаюкивал меня, испепеляя страх. Мама успокаивала меня, утешала и вселяла уверенность, но детский вред брал своё, и я не хотела выходить на сцену. Пока мама пыталась убедить меня рассказать стишок, папа дергал мои серые заячьи ушки, смешно повторяя «Прыг-скок». Тогда я ещё не думала почему мама с папой путали кролика и зайчика, ведь кролик – кролик из «Винни-Пуха», а зайчик – зайчик из «Бемби». В шесть лет я сравнивала все по мультфильмам, судить строго не нужно. Мама все ещё просила меня выйти на сцену, но я повторяю «не хочу» и играюсь с маминой подвеской.

– Рэйчел, ты же не трусишка? Не трусишка, да? Или трусишка? – спрашивает папа. Я оборачиваюсь. Мои губы надулись, и почему-то я почувствовала стыд.

– Не трусишка. – отвечаю я наивно.

– Нет, ты трусишка! Трусишка!

– Нет! Я не трусишка! – кричу на папу, а затем обращаюсь к маме, наивно выкатив губу. – Мама, скажи ему! Я не трусишка, я не боюсь!

Родители с хитрым взглядом косятся друг на друга, не говоря ни слова. Моя ярость уже выходила наружу; появились первые крокодильи слезы.

– Если ты храбрая девочка, то должна рассказать стишок. Только так мы докажем папе, что ты не трусишка. – поясняет мама, поправляя мои волосы, которые каким-то образом вылезли из-под комбинезона зайчика.

– Я не трусишка, – в последний раз говорю я и выбираюсь из маминых объятий. Мой взгляд полон решимости и гордости. Я так горела желанием доказать родителям, что они ошибаются, так хотела доказать всем-всем, что я не боюсь, что почти побежала на сцену. И вот я здесь. Все смотрят на меня: родители, воспитательница, гости и мои друзья. Опускаю взгляд в пол и складываю руки в кулачки. Крохотное сердечко бьется для меня необъяснимо быстро, словно какая-то машинка едет по моему сердечку кругами, разгоняя биение. Детская логика, что поделать. Я зажмурила глаза, как бы глупо не звучало, поджала хвостик и…

Зайка по лесу топ-топ,

Кто тут в гости к нам идёт?

Все вокруг бело, свежо,

Снегом окна замело.

Я протараторила четверостишие, но поборола страх, доказав свою смелость. Может сейчас это крохотное достижение, но на тот момент, моя гордость переполняла меня всю. Я не трусишка. Это я точно знала.

Но сейчас я в этом не уверена. Может в детстве мне и не было страшно, зато сейчас я дрожу, как тростинка. Словно я это осенний листок, который вот-вот сдует ветром. В моем мире светило солнце, но однажды я повзрослела, и солнце заслонило тучами. Целая долина туч. И ветер. Весь мой сказочный мир покрылся пеплом от сгоревших желаний и несбывшихся надежд. Взрослея мы теряемся во вранье. Мне правда страшно. И самое ужасное то, что я боюсь не грозу по ночам или монстров под кроватью, а обычного человека с плохими мыслями. Вы осознаете, что я предатель? Я придаю Эрика и Эмму, Скотта с Роуз и остальных ребят, которые отнеслись ко мне со всей душой, а я в эти души плюнула. Как же мне мерзко от самой себя… Как же мерзко! Змеи хотя бы могут менять свою гадкую кожу, а мы нет. Я как только могу тяну время и ничего не говорю ребятам, не оповещаю Криса и его гиен. А мне ведь так страшно… Под маской семнадцатилетней девушки скрывается пятилетний ребёнок, который потерялся. Потерялся в своих же мыслях. Вспоминая этот случай в детском саду, я ужасаюсь своей трусости. Меня сломали. Сломали, как игрушку, и скоро выбросят на помойку, где мне самое место.

Крис уже съел мне все нервы своими сообщениями и звонками. Я не отвечаю; игнорирую, как могу. Но голова, как и мобильник загрузилась ненужными оповещениями. Вот, что он прислал в последние двадцать минут:

«Я звонил уже три раза. Не вынуждай меня делать то, о чем будешь жалеть позже ты».

«Мне надоело. Брат требует от меня итогов. Ты поговорила со своими друзьями? Отвечай быстро и четко. Или я начну действовать».

«ТРИНАДЦАТЬ РАЗ. Я звонил тебе тринадцать раз, красотка! Ты меня вынудила. Жди гостей, маленькая дрянь».

Последнее его сообщение добило меня. По спине прошли гигантские мурашки. Ждать гостей? Они придут в мой дом?! Благо мама задержится на своей новой работе, но это успокаивает меня на половину, но не полностью. Я брожу по собственному дому туда-сюда, играясь пальцами рук. Я их дергаю, скручиваю, заламываю. Мои глаза самовольно каждые две секунды поглядывают на входную дверь, ожидая незваных гостей. Боже, зачем я пошла за Беном и Коди?! Зачем? Самая большая глупость. Жаль Эрика нет рядом. Он сейчас с отцом. Уильяму очень плохо в последнее время. Мужчина изнеможен; он устал терпеть эти адские боли. Мне его очень жаль. Сердце кровью обливается, когда Эрик говорит мне об отце по телефону. При таком разговоре у парня всегда ломается голос и будто я говорю с незнакомцем. Вот что с человеком делает боль близкого – она его ломает. Он также сломан, как и я. По-своему, но сломан.