– Теперь тебе выдадут казенную одежду.

Мальчишка вздохнул с облегчением - неприятно все время ходить голым особенно в присутствии женщин, да и трясет от холода.

Вот они люди в черных мундирах принесли, грубо швырнув робу. Короткие до колен серые штаны, подпоясанные веревкой и коричневая рубашка рукавами по бицепс. И такое рваное облачение, возможно даже снятое с трупа с выдранными пуговицами.

– И это все?

– Конечно, больше малолетнему преступнику не полагается.

– А ботинки? Я что босиком буду.

– Ты преступник и должен каяться, а согласно закону все несовершеннолетние правонарушители обязаны ходить босыми, не взирая на пору года.

– А если я простыну?

– Дубинка вылечит!
– И охранник вновь с оттяжкой врезал по голой попе.
– Одевайся быстрее шкет.

Тапир дернулся, постанывая, кожу саднило, кое-как оделся, затянул пояс. На мальчика надели наручники, затем его отвели в комнату ожидания. Там Тапира поставили на колени, руки завели назад, присоединив запястья к лодыжкам. Так он и сидел в неудобной позе, дожидаясь окончательного решения своей участи. Коленки болели от бетонного пола, полуголые ноги закоченели. Ребенок тихо рыдал, ему было грустно и противно, все говорило, что он арестант, конченный для нормальной жизни человек. Вся его личность была растворена и уничтожена в дотошных тюремных процедурах. Наконец начальник отделения добрался до его папки и произнес.

– В детское отделение группа Љ 7, камера десять.

С ног Тапира сняли наручники и пристегнули к руке стража. Подталкивая дубинками, пацана повели. Мальчику вновь стала страшно, как встретят его иные заключенные. Про тюрьмы рассказывали много ужасающих вещей, ведь там не просто дети, а преступники.

Вот они вышли во двор, острые камушки впились в босые ноги, ребенок шагал на носочках и, ему было особенно больно. Капал дождь - сыро и холодно. У входа в соседнее помещение, огороженное высоченным забором, ревут, надсаживаясь кабацины. Коридоры мрачны с множеством решеток, даже проемы на этажах заставлены ими, а стены выкрашены в черный и серый цвет. Это ужасно давит на психику ребенка, и детское сердце вновь начинает биться сильнее, он больно ударился босыми пальцами об скользкую бетонную ступеньку, слегка замедлил движение, охранник врезал прикладом по спине.

– Не спи салага!

Мальчик зарылся головой в разбавленную кровью - кого-то уже допросили лужу, его грубо подняли за распухшее ухо. Наконец Тапира подвели к массивной двери, охрана усмехнулась.

– Вот мы пришли, но сначала прописка в камере.

– Это как!
– Глупо спросил мальчишка.

– А так ты еще мал, мы тебя пожалеем. Десять ударов дубинкой по мягкому месту и все.

Тапир хотел, было заскулить, но понял по волчьим глазам, что будет еще хуже. А так может быть обойдется. Его повернули, спустили штаны и со всего размаха врезали. Мальчишка ойкнул, потом закусил губу. "Будь мужчиной - мелькнула мысль". Следующие удары были еще больнее. Тапир тихо стонал, но сумел сдержать громкие крики. Наконец палачи закончили, сняли наручники и открыли дверь камеры. Затем последовал крепкий удар ногой, с размаху ребенок влетел в нее. Спящие проснулись, протирая глаза. Глядя на них, Тапир успокоился.

Это были дети от восьми до тринадцати лет, старших и младших содержали отдельно. Они были худые, оборванные, все босиком, с синяками и ссадинами от плетей и дубинок. Но при этом непохожие на страшных уголовников, которых рисовало воображение. Ребят было более семидесяти, они лежали на деревянных нарах, без одеял, матрасов и подушек. Было прохладно, сквозь густую в кривых шипах решетку окна врывался холодный ветер.

Тапир растерялся.

– Здравствуйте ребята! Я пришел с добром.

Старший по камере, самый рослый и крупный мальчишка поднялся на встречу.

– И тебе Кент здорово! За что тебя?

– Не знаю!

– Почти все не знают, за что сидят. Условия у нас суровые, мы должны жить дружно, не донося и, не сдавая друг друга. Запомни доносчикам смерть.