– Что пили-то и жарили?
– уточнил Копчик.

– То, что с собой принесли, а не то, что ты подумал, - огрызнулся Ласло, - так вот, как все ушли, Климт и показал мне ключик, что он у патрона своего утянул. Мол, специально взял, чтобы кое-что проверить, но одному ему идти страшно. Ключ этот от секретной комнатки, есть только у немногих особ, да и в живых из них остался, по-моему, один гофмаршал.

– И что в той комнатке? Или вы не нашли?
– спросил Копчик.

– Взяли свечку и нашли, не такие уж мы с ним были пьяные.

– И что там?

– Каморка крошечная, и в ней на столе две головы в банках, мужская и женская. Женская я так и не понял, чья, а Климт и не знал, он на нее и светить не стал, неинтересно ему было. Он, как коршун, бросился к мужской голове, подносит к ней свечу и спрашивает - никого она тебе не напоминает?

– Марья Гамонтова и Керуб де Монэ - вот они чьи, те головы, - проговорил знающий Аксель, - много слухов о них ходило в моем розовом детстве. И кого тебе напомнил кавалер де Монэ?

– Голова без глаз, поклеванная птицами, что-то, конечно, от нее осталось, но чтобы сходство с кем-то?
– пожал плечами Ласло, - Я подумал сперва, что это старший из Левольдов, он как раз у нас помер, бог знает где и как. Но у головы были белые волосы, а Левольды все брюнеты.

– Мой отец, земля ему пухом, рассказывал, что в свое время говорили об удивительном внешнем сходстве между кавалером де Монэ, секретарем государыни Екатерины, и камер-юнкером Левенвольдом, - как по писаному прочел Аксель, - государыня ставила их рядом, сравнивала и веселилась. А Климт не признался, что хотел он увидеть?

– Сказал лишь, что его патрон иногда приезжает в эту комнатку и на что-то смотрит, - отвечал Ласло, - как выразился доктор - "когда ему ударяет в голову", а вот что ударяет - не сказал.

– Он смотрит на себя в банке, - догадался Копчик, - и думает - "на его месте мог быть я".

– А ты, Лешечка, не изволишь опять головой поработать?
– елейно обратился к Акселю Ласло.

– В банке со спиртом постоять?
– не понял Аксель.

– Опять нам дьявола сыграть, уже без мессы, просто явиться, - пояснил Ласло.

– А куда я от тебя денусь?
– обреченно вздохнул Аксель, - Что, у княгини новая игрушка, свежий австрийский посол?

– Как в воду глядишь, новый посланник Австрийской Цесарии Ботта д"Адорно, - рассмеялся Ласло, - новый кормилец господ Остермана и Левольда. Я для него уже по печени повешенного на будущее гадал, посол остался весьма доволен моей квалификацией.

– И не наскучат княгине с гофмаршалом эти спектакли?
– удивился Копчик.

– Им-то может, и наскучат, хотя княгине вряд ли, она прелесть какая дура, - усмехнулся Ласло, - а для посла все это внове. Он-то нашего дьявола пока еще не видел, - и Ласло похлопал Акселя по могучему плечу.

Ласло, как сумел, подготовил свое скромное жилище к визиту дорогого гостя - понавешал побольше черных тряпок и лисьих лапок, зажег перед таинственным зеркалом два зловещих факела, а само зеркало заботливо протер. Копчик и Аксель спрятались за стеклом и ждали своего часа.

– Если гофмаршал опять начнет кривляться перед зеркалом, меня стошнит, - признался Копчик, - в тот раз я подумал, что он нас видит.

– Он не видел, но знал, что мы есть, - объяснил Аксель, - это же его дом.

Четверо в масках, две дамы и два кавалера, явились все вместе. Ласло встречал их - в "козьей морде" покойника Десэ. Посол Австрийской Цесарии оказался маленьким, круглолицым и бородавчатым, как лягушонок - даже маска не в силах была это скрыть. Дамы были - синеглазая красавица княгиня и ее подруга, пышная блондинка, бывшая женщина-алтарь. Ласло нашептал, что блондинка - вдова дебошира Ягужинского. Гофмаршал, как всегда, золотой и кукольный, удержался и не побежал к зеркалу причесываться - не иначе, убоялся, что факелы подпалят пышный бант на его парике.

– Что ж, господа и дамы, приступим, - басом провозгласил Ласло. Он расставил оккультистов-любителей со свечами в руках по лучам начерченной на полу пентаграммы и сам встал на пятый луч.

– Etis atis animatis... etis atis amatis...
– загудел из козловой маски колокольный голос. Новый посланник затрепетал, но гофмаршал ободряюще ему улыбался - честно говоря, от его улыбки и умирающему сделалось бы легче, так мило у него получалось - ободряюще улыбаться. А дамы - дамам было хорошо и без ободрения. Они упивались происходящим.