— Нет… Все нормально…

И небольшого усилия, понадобившегося ей, чтобы извергнуть из себя пятнадцать букв, хватило, чтобы боль-ненависть-смерть пробудились от толчка и схватили ее за горло, стараясь свернуть слабую шею… И ей отчаянно захотелось расцарапать свое лицо, безжалостно содрать с себя кожу и, брезгливо запихнув ее в стиральную машину, стирать, стирать, стирать, чтобы очиститься, высосать из своих пор эту мерзость и грязь.

«Не поможет…»

Черная отрава была внутри нее. Ее кровь стала отравой, неумолимой, как раствор соляной кислоты, ее нутро было лишь разъеденной щелочью требухой. А ее сердце упрямо перекачивало яд, и он бежал бесчисленными коридорами вен, обвивая ее тело сеткой боли. И никаким усилием воли невозможно было вырваться из этой сети… Ее можно разорвать только вместе с жизнью!

Она хотела умереть.

Но боялась думать об этом.

Ту-у… ту-у… ту-ту-ту… ту-ту… ту-ту… ту-ту-ту… — гремел в ее ушах похоронный марш, хотя похороны давно рассосались, и тело старичка-соседа успели, верно, отпеть и закопать, и сесть поминать за пьяным столом.

Углы комнаты размывали сумерки, густея по мере того, как слепое зимнее солнце оседало за крыши домов.

— Доченька, ты хоть чайку попей…

Поставив чашку на пол у кровати, мама тревожно ощупала дочке лоб.

— Таки температура… — В словах матери прозвучало облегчение. — Выпей чаю… Сейчас градусник принесу.

— Не надо… Я хочу спать, ма…

Ночь зашла в комнату и, словно деловитая хозяйка, уверенно зачехлила вещи черными траурными покрывалами — письменный стол, шкаф, саму Иванну.

За окном зажегся фонарь. Тридцатое декабря. Завтра Новый год, конфетно-хлопушечный праздник всеобщей веры в чудо — время, когда весь крещеный мир, впадая в детство, играется в новогодние игрушки. Этот мир решительно вычеркнул ее с непримиримым эгоизмом ребенка, не желающего омрачать свое веселье.

Даже если она умрет, мир отпразднует Новый год светло, радостно и беспечно.

Она слышала, как мама наряжает в гостиной сосну, шорох бумажных гирлянд, хруст папиросной бумаги, в которой спали елочные шары… Завтра Новый год! Но обнаженный, лишенный кожи и мяса — листьев, травы, цветов — костяк мира за ее окном по-прежнему страдал без снега. Мир Иванны казался ей убогой бойней, где садистски убивают все живое, лишив страдальцев даже спасительного белого наркоза забвения.

— Если б хотя бы пошел снег… снег… снег…

Неясно почему, ей казалось, что снег утешил бы ее, успокоил, что если бы сейчас она могла, стоя у окна, смотреть на бесконечно-белоснежный мир, она забыла бы обо всем…

Странно, но даже сами мысли о снеге заворожили и укачали ее, подарив недолгое бездумное беспамятство.

— Доченька, ты спишь?

Мама говорила шепотом, рассудив, очевидно, что если дочка заснула, тихие слова не смогут потревожить ее. А если нет…

— Тебе звонит Юля, по работе.

Работа на телевидении была для мамы святыней. И Иванна рефлекторно протянула руку к трубке, прежде чем подумала, что не стоит этого делать, что будет только больнее…

Расценив этот жест как согласие, мать суетливо внесла в комнату аппарат на длинном черном шнуре и услужливо вложила ей в пальцы трубку.

— Алло, Ванька! — заорал из ниоткуда голос редактора «Безумного мира». — Ты должна срочно перезвонить Людину. Произошло дурацкое недоразумение. Он тебя уволил!

— Уволил… — проговорила Иванна, и слово это не было ни восклицательным, ни вопросительным — никаким.

— Мне Женька звонил только что. Там сегодня, оказывается, такое было! Новогоднюю программу переснимали. Редакторов, журналистов не трогали, а остальных в семь утра с постелей постаскивали! Тебя вызвонить не смогли. Ты трубку не брала. Я спрашиваю Женю: «А вы по какому телефону звонили?» А он мне старый назвал. Я не понимаю… Там же Артем был, неужто он твоего нового номера не знал? Не знал?

— Знал… — механически ответила Иванна.

— Так почему не сказал? — разъярилась Юля. — Женя говорил, твой жених при всем этом тарараме присутствовал. Главный, естественно, весь злостью изошелся. Быстро звони ему и все объясни. Он же к тебе неровно дышит… Простит. Слышишь?

Но Иванна уже не слышала ее. Она медленно положила трубку на рычаг и замерла в нелепой вытянутой позе, глядя на аппарат невидящими глазами, мгновенно утратив чувство времени, места, реальности происходящего — ощущая лишь, как внутри бурлит и пузырится, готовая хлынуть из горла черным гноем отрава.

Боль-ненависть-смерть рвались из нее, как лава из вулкана, и им было все равно кого убивать и ненавидеть — ее саму или…

Или — или!

Беззвучно оскалив рот, Иванна стремительно скатилась с кровати и бросилась к письменному столу. Вывалив на пол содержимое одного из ящиков, она вытащила из лохматой кипы фотографий снимок их творческой группы, сделанный три месяца назад… Вот он, режиссер Василий Людин, царь и бог «Безумного мира». Он стоял в самом центре снимка, сложив руки на груди, глядя на нее высокомерным взглядом ненаказуемого и неподвластного гада!