«Неужели мама знает об изнаси…?!» — взвыло внутри. Если об этом знает мать, она просто не сможет жить — две боли Иванне уже не вынести!

— Успокойся, не знает, — твердо сказала бабушка.

— О чем ты? — стушевалась Иванна.

— Ты правильно меня поняла, — улыбнулась она. — А вот о чем твоя мать заливается, тебе, милая, и невдомек. На-ка посмотрись… — Бабушка Ева достала из лежащей на коленях сумочки маленькое зеркало и протянула его внучке.

Та покорно заглянула в зеркальный крут.

НЕВОЗМОЖНО!!!

Ее глаза больше не были голубыми, они стали ярко-желтыми — желтыми, как яичный желток, как расплавленное золото, как обезумевший лесной пожар.

— Что со мной?! — взвизгнула Иванна.

Зеркальце выпало из задрожавших рук, нырнув в складки одеяла.

— Как такое могло произойти?! — прохрипела она, задыхаясь.

— Очень просто, внученька, — ответила бабушка Ева. — Ты стала ведьмой.

Она уверенно сняла свои нелепые очки, и Иванна увидела перед собой два совершенно желтых кошачьих глаза.

— Ну и зиму ты вчера нагнала, — похвалила бабушка. — Теперь ты всегда будешь любить зиму… Это уже не пройдет — оно остается в душе, как шрам.

Елочная гирлянда погасла — видно, перегорела одна из лампочек. Алена вошла в комнату с тарелкой горячих вареников, обильно политых сметаной. Черная тень пододвинула стул к табуретке Тёмы, и, взобравшись на него, Алена попыталась накормить любимого с ложки.

— Не надо, я сам… — смутился он, забирая у нее тарелку.

Ее расширенные глаза над заклеенным скотчем ртом напряженно смотрели на него. И он увидел, что в них нет страха, только пульсирующая звериная ярость. Несмотря на нежный голосок и уютное, мягкое тело, в Алене угадывался стержень. Подобно овчарке, получившей приказ «сидеть», она вела себя смирно — с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться на обидчиков своего хозяина, вступив в борьбу не на жизнь, а на смерть, наплевав на логику и дипломатию, подчиняясь одним лишь природным инстинктам: кто кого!

— Держись, все будет хорошо, — сказал он ей тихо, одними губами.

Но сам он отнюдь не был уверен в хеппи-энде.

Безрадостно пожирая вареники, Артем опасливо косился на Иванну, раздумывая, как завязать разорванный разговор. После его громогласного выпада она опустила лицо в ладони и сидела так, не двигаясь, не шелохнувшись, словно впавшая в зимнюю спячку черная бабочка.

До чего же нелепо он прокололся! Сорвался, впал в истерику, наговорил… «Старая дева», «никто замуж не берет» — серпом по яйцам. Женщины такое не прощают. Как теперь реанимировать это?

Сейчас он готов был жениться на ней — только бы спастись. Но в данном случае предложение руки и сердца явно не проканало бы.

«Если женщина не права, нужно попросить у нее прощения», — вспомнилась расхожая истина.

Он спешно сунул грязную тарелку охраннику.

— Иванна, — заискивающе протянул Тёма, всем своим видом изображая глубокое раскаяние. — Прости меня. Я был не прав. Мне очень-очень жаль…

Она высвободила лицо из осады ладоней.

И он вздрогнул так, что табуретка заплясала у него под ногами.

У нее было безнадежно старое лицо, будто за эти десять-двадцать минут она постарела на годы. И прядь ее темных волос, выбившаяся на сморщенный лоб, стала пегой — седой.

— О чем ты жалеешь? — пружинисто спросила она. — О том, что подставил и кинул меня? Или о том, что не знаешь, как выкрутиться теперь? Целый день ты ломаешь голову, как, извернувшись похитрей, придумать себе оправдание. Это единственное, что занимает твои мысли. Даже прижатый к стене, даже с петлей на шее, ты не в состоянии подумать о том, что действительно виноват, — только о том, как избежать наказания!!!

«А разве, стоя на плахе, можно испытывать что-то кроме животного страха перед смертью?» — пришло ей в голову внезапно.

Она замерла с открытым в обличающем крике ртом и в смятении посмотрела на Тёму.

— А что у тебя с глазами? Линзы? — попытался сменить тему разговора Артем.

— Какая разница, — нервно отозвалась она. — Вряд ли в Аду тебе пригодится эта информация.

— А ведь мы встретимся с тобой в Аду… — Он неуклюже улыбнулся. — Если ты убьешь меня, ты… Ты веришь в Бога, Иванна? Что бы я ни сделал, не тебе судить меня. Убить человека — это убить человека. Это легко только в кино…