– Я всегда утверждал, что экзекуция должна быть исполнена чисто и аккуратно, – подтвердил я.

– Вот именно! – С жаром признал он мою правоту. – Так вот, я придумал такую машинку. Берём две толстые доски и устанавливаем их вертикально, в досках есть железные направляющие, по которым ходит хорошо смазанное, утяжелённое свинцом лезвие. А под лезвием такой запорчик, который держит нож, пока его не вытянут снаружи. Осуждённый кладёт голову под лезвие, я только вытаскиваю запорчик, и лезвие падает, начисто срубая голову. Вот такую машинку я придумал, – он глубоко и жалобно вздохнул. – И назвал её куртинка.

– Куртинка? А почему куртинка?

– Потому что меня зовут Курт, – признался он с лёгким смущением.

– И что сказала госпожа маркграфиня?

На этот раз он не стал ждать, пока я налью ему пива, налил себе сам и снова опустошил кружку одним глотком. Глубоко вздохнул.

– Она сказала, что это не мануфактура, – буркнул он. – И что если бы она приговаривала по десять человек в день, то, может быть, ей бы это и пригодилось, но она казнит пару человек в год, так что я могу и сам справиться. И ещё, ещё... – его голос сорвался.

– Да?

– Она сказала, что скорее в Империи разразится революция, чем кому-нибудь пригодится моя куртинка. А потом дала мне несколько дукатов отступного. Вот и всё.

– Жаль, – сказал я. – Хотя, если бы вы пользовались этой машиной, не было бы вам жаль личного контакта с человеком? Той эмоциональной нити, которая незаметно, хотя и очень сильно, связывает палача и его жертву, создавая таинственное чувство общей ответственности?

Он вытаращил глаза, и я отдал себе отчёт, что он, наверное, немногое понял из того, что я только что сказал.

– Ну, ничего, ничего, – бросил я быстро, поскольку моей целью не было вести здесь с ним философские разговоры за пивом. – Ладно, забудь. Я пришёл к тебе, Курт, потому что у меня есть идея, благодаря которой ты сможешь сохранить свои позиции.

– Какая идея? – Спросил он без особого интереса, и я был уверен, что он по-прежнему погружён в размышления о своём изобретении и о том, как это изобретение осталось невостребованным из-за плохих людей.

– Представляю себе, как Юстас из Кёльна готовит целый спектакль. Эти ликующие толпы, ожидающие каждого его жеста и каждого его слова. Ага, Курт, а ты знаешь, что госпожа маркграфиня, безусловно, пожелает, чтобы ты служил ему в качестве помощника? Чтобы часть его славы досталась и тебе.

Его аж затрясло.

– Не дождётся! – Зарычал он. – Никогда. Даже если меня самого колесом изломают! Никогда!

– Приказ есть приказ, Курт. А с госпожой маркграфиней не поспоришь. Ты и сам знаешь лучше меня.

Злость и гнев покинули его в мгновение ока. Он снова повесил голову.

– К чёрту всё. Уйду. На все четыре стороны. Поищу хороший город и хороших людей. Может, приютят сироту...

Вы только посмотрите, а наш палач был сентиментальной натурой! Может, не настолько сентиментальной, чтобы переживать о судьбах казнимых и истязаемых людей, но хотя бы настолько, чтобы сокрушаться о собственных невзгодах.

Я наклонился над столом и приблизился к палачу так, что его взъерошенная грива защекотала мне нос. Я решил пойти в лобовую атаку.

– А если бы казнь не состоялась? – Зашептал я. Некоторое время мне казалось, что он меня не услышал.

Но потом, когда мне пришлось повторить вопрос, палач отшатнулся и поднял голову.

– Как это: не состоялось? – Он посмотрел на меня отупелым взглядом. – Как это?

– Представь себе, Курт. Юстас из Кёльна прибывает в город, уже готовится к триумфу, а что оказывается здесь? Оказывается, осуждённый умер в камере. И Юстас возвращается с поджатым хвостом, словно побитый пёс.

– Ба-а! – Бородатое лицо моего собеседника просияло. – Вот это было бы дело! Но Нейман не умрёт. – Он махнул рукой. – Здоровый, гад, словно бык, хоть с виду и не скажешь.

– Он ведь всегда может заболеть, не так ли? Нынче люди всё чаще болеют, Курт. Ты не замечал?

– Да как-то нет. – Он почесал лоб.

Что ж, всё свидетельствовало о том, что в моём собеседнике я не найду партнёра, мигом схватывающего недомолвки и намёки. В этом случае я должен был, как видно, применить более прямой способ коммуникации.

– Что, например, если бы случилось так, что кто-нибудь помог ему заболеть? – Я сильно выделил слова «кто-нибудь» и «помог».

– К-как это? – Прищурился он.

«Матерь Божья Безжалостная!» – Закричал я мысленно. Да по сравнению с этим человеком даже Полифем показался бы существом, наделённым живым умом и прирождённым остроумием.

– Ну, а если бы он чем-то отравился? – Спросил я с отчаянием.

– Да чем у нас отравишься? – Он пожал плечами. – Он ведь получает один хлеб с водой, да и то мало ест, потому что челюстями двигать не шибко может.