Так вот, у меня действительно паршивая фантазия.

Соня умеет удивлять. Сонина любовь граничит с откровенной похотью. Я не хочу знать, где Соня этому научилась. Не могу думать о том, кто научил Соню этому. Я могу только получать удовольствие от её откровенности, от жажды, от страсти, которую она не скрывает, которую она открыто предъявляет мне, как паспорт на таможенном контроле — в развернутом виде.

Захожу на кухню тихо. Соня стоит ко мне спиной, что-то размешивая в чашке — чай.

С улыбкой отмечаю, что хлеб намазан клубничным вареньем.

Что-то не меняется.

И — дежавю.

Вижу огромный теплый свитер голубого цвета. Вижу тапочки. Вижу ноги носками внутрь, которые покачиваются в одном им известном ритме.

Что-то не меняется.

Подхожу сзади, обнимаю немного больше, чем собственнически.

— Знаешь, в этом свитере, ты как ребенок, помнишь… ты раскачивалась на носках.

— Ты пытаешь обидеть свой свитер или мои ноги? — смеясь.

— Нет, определенно не свой свитер.

— Значит ребенок?

— Точно.

Резкий поворот в моих руках, куда-то побежала под «жди здесь», возвращается и включает музыку. Тот же свитер. Те же тапочки. Те же носки.

Под первые аккорды толчок в грудь: «Сиди смирно». Движение бедром, резкое: «Трогать только глазами». Движение в другую сторону. «Только глазами», — легкий поцелуй.

Музыка набирает ритм, темп, громкость. Соня набирает темп. Движения точны и размеренны. Движения бьют точно в цель. Она изгибается, как кошка, я вижу, что растяжка у Сони больше, чем я думал. Я вижу, как волосы двигаются в ритм с бедрами, вижу, как свитер слетает с Сони и летит в меня, следом отправляются носки и трусики, бесстыдные прозрачные трусики, которыми она проводит по моему лицу, прежде чем легко поцеловать меня. Последние аккорды приходятся ровно на Соню, сидящую на столе, открытую для меня, приходятся на: «Можешь трогать». И я трогаю. Не знаю, куда пропала моя выдержка, потому что «трогаю» я сразу, без прелюдий, там же, на столе.

Соня

Два дня пролетели очень быстро. Два дня… всего два дня, именно столько отмерил Амир для Сони, но кто она, чтобы жаловаться и предъявлять претензии.

Полгода она ничего от Амира не слышала, стараясь не обижаться, не злиться. В конце концов, на что она могла рассчитывать? Соня знала, как тяжело с детьми. Жена Амира вымотана тремя мальчишками, он просто позволил себе эти выходные… Так?

А она, Соня, просто позволила провести с ней эти выходные. Ничего личного, просто секс. Ничего личного. Ничего.

Несмотря на это съедающие «ничего», Соня злилась. Сильно. И она скучала. Иногда она общалась с Рафидой, которая, на удивление Сони, не задала ни одного вопроса, приняв как должное версию Сони о внезапном возвращении домой.

Сонина карьера продвигалась весьма успешно. Соня была успешной, умной и целеустремленной. Соня выглядела счастливой. Она улыбалась Максу, она пыталась сохранять видимость счастья, она пыталась дышать, сохранить дыхание, которое вернулось к ней в большом и теплом доме на берегу реки.

Когда в один из дней испуганный взгляд девочки с кассы обращается к ней: «Софья Эрнестовна, вас там спрашивают», — и «спрашивают» произносится с придыханием, Соня устало встает.

Комиссия? Проверка? Как некстати. Она хочет домой, она хочет отдохнуть, она хочет не думать…

Поднимая глаза, Соня видит Амира. Соня понимает придыхание девочки «спрашивают». Он стоит рядом с кассой, руки в карманах, идеальные стрелки брюк, серо — голубая рубашка, так подходящая к его серьезным глазам, расслабленный галстук.

— Ты? — тихое.

— Я, — такое же тихое.

Девочка смотрит с интересом, который подхватывают другие кассиры.

— Какой у Вас вопрос, пройдемте, пожалуйста.

Ухмылка.

— Пожалуйста.

Соня может только надеяться, что никто не поймет, что перед ними не комиссия.

Амир идет по коридору, мимо паллета с продуктами, мимо снующих работников, следом за стройными ногами, следом за узкой юбкой.

В кабинете осматривается.

— Соня…

— Присаживайся.

Амир присаживается. Напротив. Смотря прямо в глаза.

Соня ловит себя на том, что любуется им, будто в её маленьком кабинете откуда-то возникла голливудская звезда или кто-то типа этого. Его рубашка источает похоть, его руки источают силу, его парфюм лишает возможности думать.

Амир отмечает, что ручка на столе погрызена, что ногти покрашены в яркий, красный цвет, что ноги сведены в слишком напряженной позе.

— Итак, Амир, что ты тут делаешь? — более чем официально.

— Я решил, что командировки в Питер не самая плохая идея, — спокойно, глядя в глаза.