***

Тьма – она стала плотнее и ближе, осязаемей.

Разочаровываться в людях больно, но ещё страшнее понимать всю беспросветно-тёмную сущность человек, без кого собственное существование полным уже не мнится.

На самом деле человек никогда не может обмануться полностью – он лишь закрывает глаза на ложь. Сначала на одно, потому на другое, третье. Ищет бесконечное оправдание для того, чему оправданий нет.

Я всегда считал, что наша любовь с Синтией, – выше морали она или ниже, – она прежде всего есть. Что Синтия, как бы безжалостна не была к другим, как бы не играла чужими судьбами-жизнями, для меня всегда делает исключение.

Я – та черта, которую она не перешагнёт по любому, я тот, с кем она всегда будет считаться.

Уже не уверен, что в реальности когда-то так было. Возможно, не дотягивая до понимания истины, я выдумал мою слепую веру, которая, как позвоночник, всегда поддерживала меня и питала.

На самом деле для Синтии я был не чертой, а её любимой игрушкой. Её щитом и мечом, которыми она пользовалась по своему усмотрению. Она годами великолепно манипулировала мной, моим чувством вины, моей привязанностью и тем, что я ложно считал честью.

Двадцать первый век, циничный и трезвый, во всём этом своём рациональном торжестве имеет свои плюсы. Здесь трудно строить иллюзии дольше нескольких дней. Скорость и информация не дают возможности уверовать в миражи.

Синтия меня любила – по-своему, постольку, поскольку эта любовь не мешала ей во всём остальном. Мне понадобилось пройти через смерть и любовь к другой женщине, чтобы понять то, что всегда лежало на поверхности, то чём неоднократно говорили все: наша с ней мать, мой отец, Ральф, для Винсент, даже кузина Стелла.

Я отказывался это видеть. Я был молод и глуп.

В отличие от Синтии, я умел любить по-настоящему – не для собственного удовольствия, а для блага любимого. Я понимал, что воскрешать Ральфа нельзя, ничем хорошим это не кончится ни для одного их нас, а для него и вовсе будет сущей мукой.

Ральф был частью давно ушедшей эпохи. Он, в отличие от меня, вряд ли так быстро сумел бы примириться с мыслью, что все наши родные, друзья, близкие, понятия о чести и бесчестье, о правильном и неправильном мало того, что пропахли нафталином, но ещё и, вопреки ему, поедены молью.

От осознания того, что утрачено, его не отвлекут ни автомобили, ни гаджеты, ни айфоны. Он будет страдать и ненавидеть за свои страдания всех, и меня в том числе.

Иногда самое лучшее, что мы можем сделать для того, кого любим – отпустить его. Отпустить через боль и страх.

Как бы не хотелось нам самим верить, что, привязывая к себе, удерживая рядом, заставляя нам принадлежать, мы делаем это ради любимого, ради любви, в общих интересах и во благо – это себялюбивая, жалкая ложь.

Я был бы счастлив вновь видеть Ральфа рядом. Не как любовника, даже не как друга – просто видеть его лицо, иметь возможность его услышать. Но я знаю, что он предпочтёт остаться там, где есть сейчас, даже если это «сейчас» – беспроглядный мрак.

Он сыграл свою партию, сделал свой выбор. Кто я такой, чтобы всё переиначить?

Любить – это значит принимать выбор любимого, даже не соглашаясь с ним. Любить – это отпускать, даже если навсегда. Если не способен сделать так, значит, ты не любишь его, а любишь лишь себя. Всё остальное яркая обёртка: все слова о высоком, вечном, красивом; все романтические финтифлюшки и прочее-прочее-прочее.

Синтия считала, что любила нас: его и меня. Но на самом деле мы оба была для ней лишь зеркалами, её же в полный рост и отражающие.

Ральф понимал это. Всегда. Мне же для осознания истины понадобилось сто пятьдесят лет.

– Почему ты так странно смотришь на меня? – взволновалась Синтия. – О чём ты думаешь?

– Т не оставляешь мне выбора, сестра. Впрочем, как и всегда. Что ж, если ты настаиваешь, думаю, действительно будет лучше покончить с неприятностями побыстрей.

– Почему – покончить? Альберт, верь в меня! Я сумею сделать то, что обещаю. Мы снова будем счастливы –втроём.

Счастливы? На мгновение мне стало жаль её.

Может быть она и не виновата, что умеет смотреть на мир лишь так однобоко, оценивая всё через призму своих интересов, своей выгоды. Вот и приходится потом горько плакать, словно маленький ребёнок, мол, никто не любит меня так, как я того хочу, все ненавидят.

– Ты готов?

– Готов? Не знаю. Для того, чтобы подготовиться, нужно хотя бы приблизительно представлять, что тебя ждёт. Но я последую за тобой, как ты того и хочешь. Всегда хотела.