– Ты правильно сделаешь, – сказала Эльпиника, улыбаясь и потирая себе руки. – Теперь ты видишь, – продолжала она, – какого рода государственные дела занимают голову твоего мужа и разлучают с женой.

– Друзья погубили его, – сказала Телезиппа, – его сердце легко воспламеняется и всегда открыто для всевозможных влияний. Постоянная близость с отрицателями богов сделала его самого неверующим. Он презирает все домашние службы богам и терпит их в доме только для меня. Ты помнишь, как недавно, когда он лежал в лихорадке, ты посоветовала мне надеть ему на шею амулет: кольцо с вырезанными на нем магическими знаками, или зашитый в кожу кусок пергамента с целебным изречением. Я добыла себе такой амулет и надела его на шею больному. Он лежал в полусне и не обратил на это внимания, вскоре после этого пришел один из его друзей, который, увидав амулет на шее Перикла, снял его и выбросил. Перикл проснулся, тогда друг, как рассказал мне раб, бывший в то время в комнате, сказал ему: «Женщина надела тебе на шею амулет, но я, человек просвещенный, снял его с тебя».

«Ты хорошо сделал, – отвечал ему Перикл, – но я считал бы тебя культурнее, если бы ты оставил его на мне».

– Это, вероятно, был какой-нибудь из нынешних софистов, – сказала Эльпиника. – Я никогда не любила Перикла, и как могла бы я любить соперника моего дорогого брата! Но теперь он сделался для меня отвратительным, с тех пор, как стал игрушкой в руках Фидия, Иктиноса, Калликрата и всех этих людей, которые в настоящее время поднимают такой шум и отодвигают на задний план заслуженных людей. Можешь себе представить, что в то время, когда эти люди работают на вершине Акрополя, благородный Полигнот, этот известный художник, которого так ценил мой брат Кимон, бездельничает!

Некоторое время Эльпиника разливалась в жалобах на такие порядки, затем встала, чтобы идти. Телезиппа проводила ее до перистиля. Там они обе разговаривали, как обыкновенно разговаривают женщины, которые при прощании не могут найти последнего слова.

Они разговаривали перед наружной дверью, как вдруг эта дверь отворилась и в дом вошел юноша. Этот юноша был замечательной красоты.

При входе мужчины обе женщины, по афинскому обычаю, хотели закрыть себе лицо, но не могли пошевелиться от изумления: перед ними стоял не мужчина, а безбородый юноша, к тому же он, прежде чем Телезиппа успела опомниться, обратился к ней с вопросом: дома ли Перикл и может ли принять гостя.

– Моего мужа нет дома, – отвечала Телезиппа.

– Я очень счастлив, что могу приветствовать его супругу, хозяйку дома, – сказал юноша. – Я, – продолжал он, как будто нарочно делая резкое ударение на имени, – Пазикомб, сын Экзекестида из…

Он не решился сказать «из Милета», так как одного взгляда на обеих женщин, в руки которых он попал, было достаточно, чтобы дать ему понять, что название веселого Милета не встретит здесь ласкового приема. Наименьшее подозрение мог он возбудить в том случае, если бы явился из строгой своими нравами Спарты… Итак он сказал:

– Я, Пазикомб, сын Экзекестида из Спарты. Отец моего отца, Экзекестида, Астрампсикоз был другом отца Перикла.

Когда Эльпиника, принадлежавшая к партии друзей Лаконцев, услышала, что юноша из Спарты, она пришла в восторг.

– Приветствуем тебя, чужестранец, – сказала она, – если ты происходишь из страны добрых нравов. Но кто была твоя мать, если ты, отпрыск суровых спартанцев, родился таким стройным красавцем?

– Да, я не похож на своих единоплеменников, – отвечал юноша, – и в Спарте меня тайно держали в женском платье, но несмотря на мою кажущуюся слабость я не дрожал ни перед кем, кто желал бы помериться со мной силами. Но ничто не помогало – меня постоянно считали за женщину. Это мне надоело, и я, чтобы избавиться от насмешек, решил отправиться в чужую страну и возвратиться в суровую Спарту, когда достаточно возмужаю, а до тех пор желаю заняться в Афинах прекрасными искусствами, которые здесь процветают.

– Я познакомлю тебя с благородным Полигнотом, – сказала Эльпиника, я надеюсь, ты живописец, а не один из каменщиков, которыми кишат нынешние Афины?

– Да, я не учился искусству ваяния, – отвечал юноша, – но в живописи, мне кажется, разбираюсь, хотя не нуждаюсь в искусстве для зарабатывания средств существования, так как, благодаря богам, я не беден.

– Как понравились тебе Афины? – продолжала Эльпиника. – Понравились ли тебе их обитатели?

– Они понравились бы мне, если бы были все так любезны, как те, с которыми боги дали мне встретиться сейчас в этом доме.

– Юноша, – с восторгом вскричала Эльпиника, – ты делаешь честь своей родине! Ах, если бы наша афинская молодежь была так вежлива и скромна! О, счастливая Спарта! О, счастливые спартанские матери, жены и дочери!

– Правда ли, – продолжала Телезиппа, – что спартанские женщины самые прекрасные во всей Элладе – я часто слышала это?

Казалось, этот вопрос не доставил юноше большого удовольствия. Его ноздри слегка вздрогнули, и он не без волнения, хотя небрежным тоном, отвечал:

– Если резкость и грубость форм и женская красота одно и тоже, то спартанки первые красавицы, если же изящество и благородство форм решают вопрос, то первенство красоты следует признать за афинянками.

– Спартанский юноша, – сказала Эльпиника, – ты говоришь, как говорил Полигнот, когда он приехал в Афины с моим братом Кимоном и просил меня служить моделью для прекраснейшей из дочерей Приама в его картине. Я сидела перед ним в течении двух недель, пока он переносил на полотно все мои черты.