– Ты убила мою дочь, - покачал головой Роларэн.
– Этого достаточно. И всегда будет достаточно для того, чтобы отвечать тебе отказом.

– Твоя дочь жива.

– Моя дочь мертва, - грустно вздохнул он.
– И ты прекрасно об этом знаешь. Ты уничтожила её. Ты превратила её в пепел. Так, как превращала в пепел каждое Златое Дерево. Так, как сожгла своё собственное.

– Я её не убивала. Я принесла её в жертву, - выдохнула Каена.
– И от того она стала только живее. Разве ты не видишь?

– Кого ты спрашиваешь? Мужчину, который должен бояться твоей тени?

– Мужчину, который меня любит, - возразила она.
– Мужчину, который всегда видел во мне что-то большее, чем остальные.

– Мужчину, который видел в тебе что-то большее, чем ты есть, - выдохнул он.
– Уходи, Каена. Уходи, пока не поздно.

– А она? В ней ты видишь? В этой подделке?
– она закусила губу.
– Видишь в её карих глазах свою супругу? Видишь отражение в имени? Теперь, когда она в моих руках, когда мне достаточно только приказать, и её прах развеют по ветру, равно как развеяли когда-то прах дерева... И её, и моего, и твоей любимой супруги. И твоей дочери. Яркий, яркий пепел...
– она содрогнулась.
– Рэн. Это было моё любимое дерево, Рэн. Её дерево. Такое красивое. Такое живое. Такое... не мёртвое, - она покачала головой.
– И такое каменное. Ты не позволил сгореть ему до конца. Не позволил ведь, правда, Рэн?

– Убирайся, - устало выдохнул он.
– Ты хотела, чтобы с тобою говорил тот, кто видит больше, чем чудовище. Я вижу, - Роларэн сжал зубы. И без того худое лицо теперь превратилось в маску, бледную и уставшую, и его изумрудные глаза полыхали опасным пламенем.
– Убирайся отсюда, Каена, пока ещё не стало слишком поздно. Иначе я вышвырну тебя отсюда. Сам. Своими же руками. Или ты думаешь, что тот, кто не видит в тебе чудище, способен тебя бояться?

Каена широко улыбнулась. Почти по-детски, лишь бы только черты лица не искажали бесконечные убийства. Рука у неё задрожала, и пламя свечи взметнулось к прядям медных волос.

– Чтобы меня выгнать, - прошептала она, - тебе придётся понять, кто из всех них - я, - губы шевелились одновременно, и гул распространялся по всей комнате. Королеве хотелось сделать шаг вперёд, хотелось впиться в его губы последним поцелуем, но это было бы не то. Тогда он с лёгкостью разгадал бы её загадку и не позволил бы больше загадать что-нибудь в этом роде. А она - нет, она была совсем не согласна с таким вариантом действий. Она хотела получить своё.

Она получит.

Роларэн рассмеялся. Дико, будто бы сумасшедший, и глаза его при свете свечи полыхали точно так же. Магия окружила ореолом, и он, казалось, разрушал скопившиеся вокруг туманы. Ещё мгновение - и прорвётся сквозь линию подделок королевы и выпадет в окно. Туда, где его тоже ждёт одна только женщина.

– Ты думаешь, я не могу найти тебя среди дыма?
– прошептал Роларэн.
– Думаешь, я не могу определить, кто ты из всех этих теней?

Он шагнул вперёд - и сжал руку из плоти и крови. Не ошибся. Не промахнулся. Вырвал из её пальцев свечу - и она воском стекла к его ногам. Словно вода. Словно ладони Рэна были такими горячими, что могли расплавить всё, что угодно.

Каена знала: они могли превратить в лаву её собственное каменное сердце. Но он не хотел. Он всегда отступал, когда она пыталась подойти ближе. Он всегда перерезал линию, когда она пыталась собрать её по кусочкам.

– Вон, - прошептал мужчина.
– Вон из моих покоев, Ваше Величество. И, надеюсь, вы не ждёте, что завтра я буду вытаскивать покойника из ваших палат.

– У меня на это, - прошипела она, - есть моя новая придворная дама.

И, вырвав руку из его цепких пальцев, Каена гордо удалилась прочь.

Рэн дождался, пока за нею закроется дверь - и только тогда рухнул на колени. С его губ самовольно сорвался смех. Он думал - как раз пришло время рыдать, но сил на это не было. У него впереди и позади две бесконечные полувечности, и первую из них он предпочитал не вспоминать.

Королева оставила по себе тонкий шлейф аромата, этот дикий, полубезумный запах крови. Роларэн вдыхал его, будто бы тот яд; он открыл окно, но не помогало. Он чувствовал, как окутывает его чужая смерть. Чувствовал, как впивается пальцами в сердце и отчаянно пытается его вырвать.

Можно было и вправду выпрыгнуть в окно. Но он знал, что против Вечности не помогут травмы. А против Каены не поможет смерть.

Если бы он мог решиться...

Если бы он мог собрать лучшее из двух своих лик воедино - может быть, тогда... но пока что это казалось недоступным. Пока что он мог только выдыхать ночной воздух с привкусом крови на губах и чувствовать, как всё медленнее и медленнее бьётся уставшее, измученное сердце.

***

Год 120 правления Каены Первой

Ученики смотрели на него с тем же смешением злобы и предельной преданности. Мастеру было смешно; ещё несколько недель Громадина Тони многое отдал бы за то, чтобы узнать, какого цвета у его учителя кровь. А сейчас, закаляя собственное сердце его короткими, но меткими уроками, вдруг стал понимать, что здесь ему желали только добра. Возможно, добра странного, очень своеобразного и дикого, но - добра.

Мастер не мог похвалиться такими чувствами в собственной душе. Ему, на деле, было абсолютно всё равно, насколько успешным окажется путь его учеников. Но он знал, что боль и ненависть выкует из них воинов скорее, чем улыбки и сладкие речи. Даже быстрее, чем сделает это меч Миро. Предательство - та ещё наука, но сила, чужое влияние и мощь, сосредоточенная в одних руках, не могла заставить их остановиться. Она подталкивала, подстёгивала, заставляла действовать и двигаться вперёд. Именно потому Мастер был незаменим. Именно потому в тот миг, когда он переступил порог Академии, всё так изменилось - из холодных стен этого места пропала жалость, а вместе с нею остатки доброты, на которую ученики ещё были способны.