Девушка растерянно озиралась, ища помощи, но вокруг, кроме леса и пустой дороги, ничего не было. А паника заставляла всё сильнее дрожать пальцы. Вечерело. Катя встала, вновь посмотрела на окровавленные руки. На лежащего у её ног человека, на небо...

— Мамочка... может, он уже вообще мёртвый! — вдруг разозлилась она и, перешагнув, пошла дальше.

Но едва ли она сделала хотя бы десять шагов прочь, сжимая и разжимая мокрые вспотевшие ладони, бормоча мысли вслух:

— Мёртвый он уже, наверное. Мёртвый. Весь в крови. Да и будь живым, что мне с ним делать! Вот и руки запачкала кровью. Ещё решат, что я убила. Убила... — как споткнулась и подняла ладони к лицу, но не видела свои руки, она смотрела сквозь них. — А ведь я убила... тогда. Ну, мамочка! За что мне это? Хватит с меня уже трупов... — девушка в очередной раз всхлипнула и повернула обратно.

Катя медленно шла обратно, пытаясь загнать страх туда, где бы он не так мешал думать, и вытирая ладони о чистое белое платье. Осторожно, заставляя себя, не веря, что делает это, опустилась на колени рядом с телом. Она трясущейся рукой попыталась нащупать пульс на шее лежащего, но собственное сердцебиение заглушало любые другие звуки, отдаваясь в ушах, пальцах и под коленками. И только сейчас девушка заметила, что незнакомец дышит, а его щека очень тёплая. И это пугало даже больше, чем окровавленная одежда — Катя просто не знала, это хорошо или плохо, она вообще ничего не знала о ранах.

Но что-то же делать было надо, хотя бы для того, чтобы не так бояться, чтобы помешать панике усиливаться. Катя сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, осмотрелась вокруг и решительно направилась к лесу. Девушка обламывала ветки, обдирая ладони, и сваливала в кучу, пытаясь сделать из них подобие лежака возле дороги. За одним из дубков нашелся крошечный, едва живой родничок. Когда всё было готово, Катя с большим трудом проволокла по земле слабо застонавшего человека те несколько шагов, отделявших его от подготовленного места. Это оказалось слишком тяжело, приходилось постоянно останавливаться перевести дух, ухватиться поудобней, прислушаться к своему и чужому дыханию.

— Блин, а дальше-то что делать! — села прямо на землю девушка. — Костёр бы, воды вскипятить, а то даже попить нечего... и даже спичек нету, — досадливо поморщилась она. — Может у него есть? Да иди оно всё!

Её руки всё равно тряслись, когда она снимала с мужчины сумку и проверяла чужие карманы. Монетки, колечко, какие-то крошки... но всё это было неинтересно, в отличие от действительно ценной находки — двух палочек с деревянными ручками, соединённых шнурком. В сумке же обнаружился ещё один настоящий клад — медная кружка. Катя поспешила обратно в лес, собрала сухих веток вокруг поляны, положила их «домиком» над пучком сухой травы, принесла полную кружку воды. Она смутно помнила, как эльфы разжигали костёр, да и какие-то знания остались с собственного детства. Но всё же разжечь огонь получилось далеко не сразу: искры от ударов палочками раз за разом гасли, не долетая до растопки. Когда появился первый робкий дымок, вокруг уже сгустилась ночь. Но за дымком проклюнулись маленькие язычки пламени, и вскоре костерок понемногу разгорелся.

Катя осторожно пристроила кружку к шалашику из веточек и оставила воду греться. Сходила к родничку и как могла отмыла руки. Вернулась к неизвестному. В этот раз она принялась за завязки на его одежде заметно уверенней, но всё равно, когда ей удалось добраться до раны, вокруг в темноте, разгоняемой лишь слабым отсветом хилого костерка, мало что было видно.

— Вот зачем я на ОБЖ подружкам анкеты заполняла? — закусила губу Катя. — Может, там что нужное рассказывали. Точно же было, не могло не быть... Да он уже весь горит! Эй, мужик, не вздумай умирать. Я не хочу ещё одну смерть на свои руки. Не хочу... Да ты весь горишь!

Девушка попыталась напоить мужчину из фляжки, но не смогла — тряслись руки, да и не знала она, как это сделать правильно. Плюнула в сердцах, оторвала кусок рукава от чужой рубашки, вылила на него остатки воды и положила раненому компрессом на лоб. Достала из своей сумки кусочек ткани, в которую был завёрнут хлеб, обжигаясь и расплёскивая, вытянула кружку с кипятком, подбавила веток, оживляя костерок.

— Прости, не знаю я, что нужно делать. Ты только держись... — приговаривала Катя.

Она обмакивала край ткани в кружку, остужала, стирала кровь вокруг раны, ужасаясь тому, что делают её руки. Но кровь, почти остановившаяся, побежала тонким уверенным ручейком. Девушка в ужасе прижала к краям разреза свою тряпочку и замерла в растерянности, прислушиваясь к слабому стону. Так начиналась тяжелая ночь, наполненная тревогой и горячей мольбой «Не умирай. Мне хватит смертей на совести. Мамочка, что мне делать?». Катя поддерживала свой крохотный костерок, бегала к родничку, боясь заблудиться, но для раненого, чудом не истёкшего кровью, ничего сделать не могла — только менять компрессы да зажимать тёплой тряпочкой разрез.

Утро она встретила молчаливыми слезами радости, и только потом задалась вопросом «а что изменит утро? Что же делать дальше?». Но через несколько часов со стороны дороги послышался шум большого обоза: голоса, пофыркивания коней, скрип колёс. За те несколько минут, которые потребовались веренице людей и телег, чтобы дойти до погасшего костерка на обочине, что только не успело пронестись в голове девушки. Но когда первые путники поравнялись с ней, она сквозь слёзы прокричала:

— Среди вас есть врач? Спасите человека! Я вас прошу! Я! Вас! Прошу! Помогите...