— Нет, нет, меня не били, ик, — он поспешно прикрыл ладошкой часть царапин. — Это, — он отвел глаза, но всё же пояснил, — я пытался яблоко без спросу взять. Кушать хочется...

— Держи, — Катя протянула ему один из оставшихся кусков хлеба и, глядя, как жадно он ест, продолжила. — Ты почему тут? Где твои родители? Или ты для них?

— Я потерялся. Мы приехали на весеннюю ярмарку, но... — мальчик всхлипнул и стёр вновь выступившие слёзки.

— Я тоже потерялась, — Катя привалилась к доскам и посмотрела на узкую полоску неба вверху. — Не могу даже с рынка найти выход...

Минут пять они сидели молча, слушая шум ближайших рядов и собственных мыслей, а потом мальчик предложил проводить её. Они прошли сквозь рынок переулками, почти не появляясь в людных рядах, и вышли, уже оказавшись среди домов и каменных заборов. Обнялись на прощание, поняв друг друга без слов, и разошлись в разные стороны.

В этот раз Катя не рассматривала город, а просто шла по самой большой улице, стараясь никуда с неё не сворачивать, и вскоре увидела распахнутые ворота. Её никто не остановил, а впереди девушку вновь ждала дорога. Сперва пришлось идти в потоке стремящихся по своим делам людей, а потом на каждом повороте девушка выбирала сторону, где меньше народа.

На следующий день ближе к полудню утоптанная широкая тропинка вывела Катю к краю поля, за которым виднелись крыши деревни. Девушка долго смотрела на них, сжимая ладонь в кулак и чуть слышно бормоча:

— Убийство, обман, воровство... Мамочка, я не хотела это делать, но как же мне быть?! Что мне делать, чтобы выжить? — В животе требовательно булькнуло. — Что мне сделать, чтобы не чувствовать себя так погано...

Катя продолжала стоять и смотреть, не зная, куда сделать шаг — вперед или назад.

— Не хочу обманывать. Не хочу... но что мне им сказать? Что сказать, что сделать... — девушка сердито мотнула головой и прислушалась. — Притвориться? А если не поверят, то как я буду выкручиваться? И что я ещё могу сделать, кроме как разыграть юродивую? Ничего.

Крошечный шажок вперёд. Остановка. Широкий шаг назад.

— Да иди оно всё!

И Катя пошла прямо к деревне. Просто кушать всё равно хотелось.

***

Мальчик брёл по рынку, опустив плечи и глядя на пыль и мелкие камешки под ногами. Было как-то необъяснимо грустно, но плакать больше не хотелось. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что вокруг творится что-то необычное. Все спрашивали друг у друга что-то, полностью забыв о товарах и покупках. И люди что-то искали, с волнением осматривались вокруг, обменивались друг с другом восторженными фразами. Он осторожно поинтересовался у старушки-торговки, разложившей на низком столике тканые ленты, что случилось.

— Так юродивая в городе, внучек. Только, кажись, на рынке потерялась. Вот и ищем теперь девушку со светлыми волосами и в белом эльфячем платье, — щурясь, проскрипела женщина.

— Нет её на рынке, я её только что к выходу проводил, — удивился мальчик и переменился в лице. — То есть она, Ой боги, а я у неё хлеб выпросил...

— Она тебя хлебом угостила? — оживилась старушка и закричала как могла громко. — Мальчик с юродивой говорил, он с ней хлеб по её воле разделил!

Не прошло и минуты, как беспризорник оказался окруженным жадной толпой. К нему стремились прикоснуться, заглядывали в глаза, засыпали вопросами. И постепенно оттесняли к центру рынка. Всё сказанное им люди передавали друг друга. А вереница желающих в очередной раз спросить «А ты правда с ней говорил? Какая она?» не иссякала, и вдруг одна из подошедших вместо вопроса залилась слезами, оседая на пол:

— Сынок...

— Мама! — мальчишка мгновенно оказался рядом с ней и, обняв женщину, уткнулся лбом в её плечо. — Я так скучал, я так искал...

***

Марих осторожно из ложки поил раненого. Жар, три дня сжигавший парня, внезапно отступил, оставив от себя мокрые простыни и слипшиеся от пота волосы. Рана, сейчас перевязанная со всем тщанием, перестала подкравливать ещё утром, а красное пятно горячки, расползавшееся по телу, стало заметно меньше. И это больше всего удивляло бывалого воина — он потерял не одного друга от таких запущенных ран.

Очередная ложка отвара заставила парня закашляться, и он неожиданно одним судорожным движением перевернулся набок. Когда Марих вновь устроил его на подушке, раненый осматривался вокруг ошалелым взглядом. Вот он нашел глазами лицо сидящего рядом воина и едва слышно прохрипел:

— Я жив?

— Жив, парень, жив, — Марих приподнял его и продолжил деловито поить.

— Как? Где я?

— Сам дивлюсь, рана-то запущена, сильно запущена была. Но за тебя юродивая, видать, не только у купцов просила — и перед богами заступилась. А то как же!

— Юродивых нет.

— Как нет! Ты, парень, только из горячки вышел, вот и не думаешь. Катя есть и она настоящая! — горячо заспорил воин. — Вон в городе день только пробыла, а что потом тут было? Рыночный попрошайка с ней поговорил, а к вечеру уже родителей нашел. А купец, который в Кате усомнился, сейчас ждёт, пока пепел остынет, чай, и лавка и склады погорели от им же уроненной свечки. А наш Залим весточку получил и, как новый медяк сияя, уехал с пустыми телегами. Ну всё, давай, допивай и отдыхай. Залим вернётся, с ним и поговоришь.