Наконец Эвелин оттолкнула его по-настоящему и села, натянув простыню до самого горла. Она словно с удивлением стала рассматривать резную спинку, вспомнив, что видела этот узор еще в Бостоне.

— А ведь это наша кровать. Та, которую привезли из Бостона. Ты все это время спал в нашей кровати?

В ее голосе звучала обида. Алекс улыбнулся, опять обнимая ее.

— Ты тоже могла спать здесь. Если бы захотела. Нужно было только попросить. Я бы с удовольствием…

— И ты говоришь мне об этом?! — Эвелин изо всех сил ударила его по руке, но Алекс только рассмеялся. — Ты ведешь себя как последний болван. К тебе не подступишься! Почему я до сих пор с тобой разговариваю?.. Мне с тобой и днем-то встречаться противно!

— Да, ночью у нас получается лучше. — Алекс улыбался, лукаво поглядывая на нее. — Вот сегодня — даже несколько раз. А насчет того, что не подступишься…

— Это было только в постели, — перебила Эвелин. — А обо всем остальном я еще потребую объяснений и извинений. Ты действительно вел себя так, что я сама удивляюсь, как все это вытерпела. И ты еще за все ответишь!..

— Извинений?.. О, моя святая, беспорочная во всех отношениях жена! Униженно молю о прощении. Я даже не подозревал, что тебе не нравятся бесчувственные негодяи. Обещаю загладить все провинности тем способом, который изберешь ты… Так подойдет?

Он говорил все тише, одновременно целуя ей ухо и недвусмысленно поглаживая по бедру.

— О господи! Горбатого исправит могила, — Эвелин покачала головой. — Я умираю с голоду. Позавтракать мне дадут?

Склонившись над ней, Алекс нашел ее губы и принялся целовать. Эвелин обняла его, потом одна рука ее скользнула по его спине. Тогда Алекс быстро отстранился и сказал, с улыбкой глядя в огромные, совершенно фиолетовые глаза:

— Я готов утолить любой ваш голод. Какого рода завтрак желаете?

— Ты невозможен, — пробормотала Эвелин, не понимая, в шутку или всерьез он говорит. — У меня и так все болит внутри. Даже в тех местах, о существовании которых я и не подозревала. Тебе меня совсем не жаль…

Алекс поцеловал ее в щеку, решительно отодвинулся и, встав с кровати, во всем великолепии своей мускулистой наготы прошествовал к окну.

— Я только что подумал, что этот дом слишком устарел и в нем невозможно жить. Сюда нужно провести воду. Поставить ванну, в которой помещались бы мы вдвоем.

Он взял с комода покрывало и, обернув его вокруг пояса, повернулся к восхищенной его видом жене.

— Минутку подожди. Я сейчас вернусь.

Эвелин с недоумением осмотрелась в комнате. Неужели все это произошло? Нет, не может быть. Но разбросанная по всему полу одежда говорила об ином. Щеки Эвелин вспыхнули, и она натянула одеяло до самого подбородка. На глаза снова попалась ночная рубашка и лежавшие поверх нее бриджи Алекса. Неужели они творили все это? И неужели Алекс на самом деле наслаждался таким, вовсе не подобающим леди, поведением жены? Это казалось невозможным. Но из комнаты он вышел с довольным видом.

А Алекс уже возвращался с целой командой слуг, которые несли огромную лохань, ведра с водой и прочие банные принадлежности. Одна горничная принялась разжигать камин, вторая уже входила с подносом, на котором дымился горячий шоколад. И Эвелин вдруг ощутила, что ей ужасно хочется всего этого сразу: горячей воды, шоколада, веселого огня в камине… Но больше всего — этого человека, который с видом римского патриция стоял, обернутый покрывалом, и ждал, когда слуги выйдут.

Как только дверь за горничной закрылась, Алекс окинул Эвелин взглядом и с очень решительным видом направился к кровати. Прежде чем она успела угадать его намерения, он сбросил с нее одеяло и, подняв на руки, понес к лохани. Эвелин завизжала и начала брыкаться.

Все еще держа ее на руках и словно любуясь собственным творением, сказал:

— Просто с ума сойти, сколько времени потеряно впустую, в темноте! Все, с этих пор только при свете!

Он осторожно опустил Эвелин в лохань и, тут же скинув свое убранство, присоединился к ней.

— Алекс! — воскликнула она смущенно, наблюдая совсем рядом, при полном дневном свете, его плечи, волосатую грудь и… дальше взгляд просто не рисковал опускаться. — Этого нельзя.

— Если очень хочется, то можно, — отозвался он с самым серьезным видом, потянувшись за мылом. — Повернись, я потру тебе спину.

— Ты бессовестный развратник, — сообщила она ему без всякой злости. — Если ты хочешь, я могу потереть тебе спину. А плескаться тут перед тобой, как утка в пруду, я не собираюсь.

Алекс рассмеялся с таким удовольствием, что Эвелин невольно задумалась — не позволить ли ему на самом деле потереть себе спину? Но Алекс уже начал намыливаться сам. Тогда Эвелин взяла с подноса фарфоровую чашку и поднесла ее к губам с таким видом, точно с детства была приучена сидеть по утрам нагишом в ванной и пить горячий шоколад.