Нам обоим требовалось немного. Уже через несколько минут Марта полностью обезумела. Она раскачивалась на мне, всхлипывая в такт каждому толчку, она впивалась в мои бедра, кусала губы и бормотала что-то бессвязное, а потом… как будто на секунду застыла. И с громким криком полетела вниз, увлекая меня за собой, заставляя навсегда потеряться… в ней, в том, от чего я так долго бежал. Словно умереть и родиться заново, приняв себя до конца.

Мы еле нашли в себе силы, чтобы добраться до постели, и тут же провалились в сон.

Думаю, случившееся между нами окончательно убедило Марту, что я никогда ее не предам. Она словно сняла броню, став намного мягче ко мне и терпимее. Я знаю, что она все так же волновалась, когда оставалась одна, но это было знакомое практически каждому офицеру или военному чувство. Трогательное волнение женщины о своем мужчине.

Жизнь ладилась. Поначалу осторожные переговоры с западными партнерами вышли на совершенно иной уровень, стоило тем только осознать масштабы происходящего. Моя вера в то, что все будет хорошо, крепла с каждым днем. Жаль только, что работа отнимала слишком много моего времени. Я мечтал о том, как мы заживем, когда я, наконец, положу рапорт на стол. Но пока об этом мы могли лишь только мечтать. Мечтать… собираясь в командировку!

— Холс — мужик нормальный. Профессионал до мозга костей. Мы несколько раз пересекались, и у меня остались о нем самые приятные впечатления. Если он хочет поговорить — это добрый знак, — убеждал меня Сеничкин, глядя куда-то в окно. Его спина была прямой, как палка, на широких плечах в ярком свете, льющемся из окна, сверкали погоны.

— Все же они хотели видеть тебя.

— Ты ведь понимаешь, что это привлечет к моей персоне массу ненужного внимания. Мы уже обсуждали это, — чуть поморщился Сеничкин.

— Да. Я помню.

— Ты справишься. Иначе бы не посылал.

— Ты посылаешь меня, потому что больше некого.

— Неправда. Ты — профессионал, который вел это дело. Они не стали бы разговаривать ни с кем другим. К тому же… у тебя по графику отпуск. Никто не додумается, что ты летишь в Д… вовсе не для того, чтобы пройтись по местным борделям.

Я криво улыбнулся и, сложив документы в сейф, убедился, что тот надежно заперт.

— Я бы хотел взять Марту с собой.

— А вот это нам точно не надо.

— Да знаю я… Просто… она влюбилась в витражи. Ты ведь сам видел, как она носится с этими стекляшками, перебирает их целый день. А в Д… полным-полно старинных соборов, витражи которых ей могли бы понравиться.

Сеничкин кивнул и снова уставился в окно. Я даже не брался гадать, о чем он думает, поэтому мои мысли вернулись к необычному хобби Марты, которая увлеклась поделками из стекла. Все свободное время теперь она посвящала изучению витражного искусства, перелопачивала специализированные сайты, просматривала каталоги. А когда позволяла погода, Марта надевала парик, огромные очки и часами бродила с коляской по старому городу в поисках вдохновения. Меня порядком волновали такие вылазки Марты, но я не мог их ей запретить. После этих прогулок моя женщина выглядела по-настоящему счастливой и воодушевленной.

Неожиданно в мои мысли ворвался сиплый, будто натужный голос дядьки. И то, что он спросил, заставило мое сердце сжаться от боли:

— Ты счастлив, Максим? Эта женщина… она сделала тебя счастливым?

— Она позволила мне быть собой. Да… я счастлив, как никогда. Возможно, впервые в жизни.

Сеничкин оглянулся. Так, что его гладковыбритый подбородок коснулся плашки погон.

— Хорошо…

— А ты? Позволишь ли ты себе… счастье?

Нерв на дядькиной щеке дернулся, что означало только лишь то, что он позволяет мне видеть свои эмоции. В любом другом случае — тело бы его ни за что не предало. Вымуштрованное… Всегда под контролем. Чуть помедлив, он отрицательно качнул головой:

— Уже слишком поздно что-то менять.

Я не стал с ним спорить, хотя в душе не мог согласиться. Однако это была слишком болезненная тема, и, что бы я ни сказал, мои слова вряд ли бы нашли оклик в его душе. Пока он сам не будет готов. Пока плоть не возьмет верх…

Из конторы мы уходили разными путями. Здесь никто не знал, что мы с Сеничкиным родственники. Только Лейла, которой обычно осторожный дядька доверял.

В тот вечер мы выбрались с Мартой на прогулку. Было так просто представить себя обычной семьей, каких тысячи в любом городе. Просто катить перед собой коляску, есть на ходу какую-то дрянь и целоваться тайком, потому что держаться от нее подальше у меня абсолютно не получалось. Рядом с ней я чувствовал себя… вознагражденным. В моей юности не было девушек, свиданий, обычных, знакомых каждому парню вещей. Для меня все это было в диковинку, как и для Марты. Мы оба словно вновь вернулись в точку отсчета. В свой нулевой километр. И проживали заново то, что казалось невозможным вернуть. Наличие ребенка в этом плане нас нисколько не смущало. Алиса росла смышленой, любознательной девочкой. Я любил ее, любил Марту, любил свою новую жизнь, которая заиграла всеми красками спектра. Так ярко, ослепляюще порой до слез, что иногда мне хотелось крикнуть — да что же это, мать вашу! Прикрутите палитру! Но потом приходило осознание, что по-другому я уже не смогу. Только так. На пределе возможного… и до слез, возможно, не полагающихся мужчине.

И я во все слезящиеся глаза смотрел… наблюдал за Мартой. Как она запрокидывает голову, с интересом разглядывая витраж в костеле, на который мы совершенно случайно набрели, как она склоняется, чтобы покормить прожорливых голубей, или со звонким смехом целует дочку… И этих «или» было так много!

— Как долго тебя не будет? — пробормотала Марта, впиваясь зубами в обжигающе горячий хот-дог.

— Планирую управиться за три дня. У тебя горчица…

Я слизал капельку соуса с ее губ и медленно отстранился.