После уроков Витя и Леша вышли вместе.

Стояли солнечные дни, прозрачные, пахнущие гвоздикой, дни, в которые хорошо читать стихи и слушать музыку.

Они шли по Адмиральской улице.

— Это мой родной город! — с гордостью сказал Витя. — Люблю его! Вы посмотрите, как он распланирован: кажется, будто взяли бумагу из тетрадки для арифметики и расчертили на ней улицы. Я расскажу вам немного его историю. Хотите?

Леша оторвался от дум.

— Историю? О, пожалуйста! Все, что касается истории...

Витя принялся оживленно рассказывать о строительстве города, о судостроении.

— Мой отец — корабельный инженер. Он главный инженер завода «Руссуд». Если захотите, я покажу вам модели первых кораблей Николаевской судоверфи, они имеются у отца.

Они остановились у ограды бульвара, откуда открылся вид на голубой плес, образованный слиянием Ингула и Буга. Глубокая вода просторно разлилась в берегах, дыша приятной прохладой. Накрененная, открытая до киля, неслась, как бы по воздуху, парусная яхта, подчеркивая в предзакатном солнце выпуклость воды. За яхтой оставался тонкий след, как царапина на стекле от алмаза.

— Вот наш завод! — сказал Витя. — И я мечтаю поступить на кораблестроительный факультет Петроградского политехнического института.

— А это что?

— Это эллинг! Здесь строят, а потом отсюда спускают на воду корабли. Вот краны, вот стапель.

— Я мало знаю заводскую жизнь и очень жалею. Но наверстаю. Обязательно наверстаю! — заметил Леша как бы про себя.

— На этой верфи был построен 120-пушечный корабль «Двенадцать апостолов». Он принимал участие в знаменитом Синопском сражении под командованием адмирала Нахимова. В том же бою участвовал и другой наш, николаевский, корабль — «Императрица Мария». Отец мой строил знаменитый эскадренный броненосец «Князь Потемкин-Таврический», или, как его в быту называют, броненосец «Потемкин». Его спустили на воду в 1900 году, механизмы же устанавливали на заводе «Наваль».

Леша вдруг взял Витю за руку.

— Вы меня простите, — сказал он взволнованно, — но я ко многому подхожу не так, как принято, по-своему подхожу.

— Я вас выслушаю.

— Вот вы рассказали, как создана была верфь, как строились корабли. И я увидел людей, которые тащили на себе тяжести, рыли землю, работали под свист плеток, под зуботычины, линьки...

— Вы не думайте, что я ничего не вижу! — воскликнул Витя взволнованно. — Я читал старинные бумаги. Город и верфь строили крестьяне адмиралтейских селений и солдаты. А на верфи работали экипажи, составленные из матросов. Они жили плохо, очень плохо... Я читал одно донесение, в котором морское ведомство требовало заготовить для наказания матросов прутья и розги...

— Честному человеку этого забывать нельзя.

— Вы правы. Но ведь жизнь не останавливается. Зло сменяется добром и снова уступает место злу. Я люблю свой город. Он дал многих выдающихся людей, которыми гордится Россия. В Николаеве жил адмирал Михаил Петрович Лазарев — главный командир Черноморского флота и военный губернатор, наш знаменитый русский флотоводец, духовный отец прославленного Нахимова, первооткрыватель Антарктиды. Здесь родился адмирал Степан Осипович Макаров. И астроном Бредихин. Жил известный гидрограф Манганари...

— Все это так... Но... История учит нас не только любви, но и ненависти. И, может быть, больше всего ненависти. Именно ненависти — из любви к будущему, во имя которого мы живем!

Мимо гимназистов прошел инвалид, опираясь на деревянный обрубок, подбитый желтой резиной.

— Зачем? За что? В угоду кому? — спросил Леша, показав на солдата. — А ведь если поразмыслить, это происходит из-за того, что общество наше пришло к недопустимым контрастам и пытается эти контрасты узаконить. Я ставлю себя в положение тех, кто лишен того, что имею я. И ощутимее вижу изнанку жизни. А я не хочу, чтобы большинство лишено было по милости меньшинства самого необходимого. Не хочу. И восстаю. И этого не будет!

Леша остановился.

— Говорите! Говорите еще. Но мне до сих пор казалось, что политикой должны заниматься политики...

— Глупо! Простите меня... Кто станет заниматься политикой за вас? Почему дела вашей совести должны стать кому-то ближе, нежели вам самому?

— Так было... И я не думал...

— Вот сегодня ваш латинист обидел меня. И вообще он черносотенец! Мой отец порядочный человек. Только идеалист. Он подходит к явлениям жизни со странными весами. И со странными разновесками. Он готов терпеть гнет. И не восстанет против угнетателей, если только нужно пролить кровь. Вы понимаете? Для него человеческая кровь священна. Если бы ему сказали: в ваших руках — судьба мира, подпишите смертный приговор сотне людей, и на земле настанет рай. Вы думаете, он подписал бы? Нет. Он умертвил бы самого себя! Это ему легче сделать...

Леша взял Витю под руку.

— Отцу хотелось бы, чтобы революцию совершали в белых перчатках. Конечно, кто станет возражать, что это было бы хорошо. Но враги наши отнюдь не в лайковых перчатках сопротивляются!

Витя высвободил руку.

— Ну, а вы, Леша, вы могли бы подписать смертный приговор сотне людей? — спросил взволнованно.

— Да! Лишь бы установить новый строй, при котором люди не увидят ни зла, ни насилия, ни нищеты.

Витя изумился.

— Вы? Леша? Вы могли бы умертвить сто человек? Вот вы только что смотрели в небо и радовались... Вы сказали, что нельзя быть счастливым, если существует несчастье. Вы...