— Хоть молодой, а, смотри, гнет туда, по-научному, на тенгенс!..

— Способ забивки с башмаком при разборной свае, если она только не сломится при загрузке ее копром, мне кажется наиболее удачным. И тащить надо не семитонной талью, а двадцатипятитонным домкратом! — сказал Шарль Буше, выслушав предложения.

На следующий день поставили забивку по способу Ведерникова и Микулы. Прораб Сухих велел перед тем разложить костры, разогрели землю. Двадцатипятитонный домкрат вытащил сваю за полчаса!

Тогда в тепляке раздался облегченный вздох... Эта помятая, изуродованная цепями свая, первая легко вытащенная над башмаком свая, была самым дорогим подарком.

Однако Гребенникова и такое решение не удовлетворило. Он пошел посоветоваться с профессором Бунчужным, который только что вернулся из крайкома: его вызывал Черепанов по делам площадки.

— Хорошо, — сказал Федор Федорович. — Надо посмотреть на месте. Заочно ничего не скажу. Не забывайте, что я доменщик, а не коксохимик. Посмотрю глазами инженера и только.

Они пришли на участок.

Зачем мудрить! — с раздражением сказал Бунчужный. — Странно, как могли принять такое решение! Надо провести обычное бурение. И ставить обычную сваю, по общепринятому способу. Такую сваю некоторые строители называют сваей Штрауса, — Бунчужный усмехнулся, — хотя у нас и до Штрауса ее с успехом ставили. Повторяю: надо провести бурение, а бурить у нас есть чем. Есть достаточно и бурильщиков. Арматурщики быстро заготовят арматуру. Для литого бетона есть печи. Работу сможете закончить за месяц-полтора. Этот способ во много раз проще, экономнее и эффективнее предложенного французом.

О предложении профессора Бунчужного сообщили Шарлю Буше. Француз обиделся, что принятое решение, оправдавшее надежды, почему-то пересмотрено. Однако ничего существенного против способа Бунчужного выдвинуть не мог.

«Раскачавшийся» за последнее время прораб Сухих наладил изготовление арматуры и подготовил все, чтобы можно было бесперебойно вести бетонирование. Было видно, как ему приятно, что свой профессор «утер нос» иностранцу.

— Пошло дело! — сказал обращаясь к нему, парторг Старцев.

— Да чего ему не итти!

Впервые на участке коксохима за время строительства закипела жизнь. Прибывали платформы, рабочие скатывали в тепляки бочки с цементом. Сухой цемент дымился, как нюхательный табак. Бетономешалки замешивали и выбрасывали литой цемент. От подогретого бетона в тепляке поднимался к потолку пар. Всех, кого только можно было снять с подсобных работ, прораб Сухих поставил на бурение, на арматуру, на литье жидкого бетона.

— Как думаешь, товарищ Сухих, — говорил Старцев, — не поставить ли нам в тепляке еще несколько печей? Трещины да ссадины на руках, может, и не серьезный случай в медицине, а поскольку это встречаешь у многих, можем лишиться кадров.

Поставили еще три печи, тщательно залатали дыры в стенах.

— Француз давал нам по пять свай в день, а мы уже ставим благодаря способу профессора Бунчужного по двадцать пять! — сказал Ярослав Дух Старцеву. — Одно только непонятно, почему поздно взялись за этот несчастный коксохим. Что он, незаконнорожденный, что ли? Считаю, что в этом деле мы прошляпили!

Прошло тридцать семь дней, и площадка была забетонирована.

По обыкновению, Шарль Буше провожал Женю в доменный.

— Мадемуазель Женя! У меня есть к вам несколько вопросов. Я хочу поговорить с вами на политическую тему. Я верю вам, и мне дорога ваша искренность.

— Какое длинное предисловие! — засмеялась Женя. — Спрашивайте, отвечу искренне. Не люблю лжи и обмана!

— Мне хочется, Женя, понять душу русского человека. Она для меня — загадка. До мировой войны я десять лет жил в Петербурге. Мне тогда казалось, что я хорошо знал вашу страну. Теперь я вижу, что заблуждался. Я не знаю вашей страны, не знаю русского человека.

— Что ж, я постараюсь помочь вам...

Голос у Жени задушевный.

— Скажите, откуда у ваших людей столько упорства? Им ведь бывает порой очень трудно, а они упрямо идут вперед, все вперед, преодолевая всякие препятствия. И побеждают! Что движет вашими людьми? Ведь они могли бы жить спокойно, тихо, благополучно. Почему ваши люди так много работают, и в то же время не видят в работе тяготы, службы, принуждения? Труд для вас, русских, какой-то радостный, хотя физически ведь он очень тяжел.