— Мы хотим, чтобы наше строительство стало лучшим в Советском Союзе и чтобы каждый из нас гордился тем, что он работает на Тайгастрое!

Раздались аплодисменты.

Журба отпил из поданного ему Женей Столяровой стакана воды и по-ребячьи облизал губы.

Потом он пространно остановился на вопросе организации труда.

— На строительстве, где занято несколько десятков тысяч рабочих, обезличка — самый жестокий бич. Каждый обязан знать, за что он отвечает. И должен отвечать! А между тем были случаи, когда землекопы закапывали тачки, находившиеся у них на участке, а потом десятникам приходилось выкапывать их из-под земли. Были и другие случаи бесхозяйственности и безответственности, были простои: рабочие стоят и ждут, а десятники не знают фронта работ, не знают задания на день. Инженерам и техникам придется крепко поработать над вопросами организации труда, над вопросами максимальной механизации труда. Инженеры должны помочь повысить культуру труда! «Тайгастроевец» — пусть станет словом, равнозначным слову — культурный рабочий!

Журба перешел к четвертому, пятому и шестому условиям и закончил выступление словами товарища Сталина:

— Реальность нашего плана — это живые люди, наша воля к труду, наша готовность работать по-новому, наша решимость выполнить план. Есть ли у нас эта решимость? Есть! Тайгастрой должен в установленный правительством срок стать Тайгакомбинатом! Задание правительства, партии, задание великого Сталина мы выполним!

Надежда Коханец сидела с Борисом и Митей в дальнем ряду. Она впервые видела Николая на трибуне, впервые слышала его; он открывался сейчас перед ней неведомой прежде чертой — как оратор и партийный руководитель. Она всегда испытывала смущение при виде незнакомого человека на трибуне, испытывала нечто близкое чувству страха, неловкости: как бы человек не споткнулся, не растерялся. Видеть на трибуне смущенного, растерявшегося человека тяжело. И когда выступавший своими первыми фразами, тоном голоса, манерою поведения убеждал ее в том, что опасаться нечего, только тогда она начинала вникать в суть выступления. Так было и теперь.

Ее лихорадило перед выступлением Николая, но когда он начал и опасения отпали, она отдалась чувству, которое он вызывал в ней, и вникала во все, о чем он говорил. «А ведь он и как оратор не уступит Борису...» Эта мысль была особенно приятна, хотя она не могла простить Николаю обиды за то, что он не откликнулся на ее призыв, не встретил и не пожелал увидеть даже после заседания бюро. «Но почему он такой утомленный? И откуда желтизна на лице?» Ей хотелось заглушить в себе то нехорошее, что поднялось вместе с обидой, и она старалась найти в нем самом что-то такое, за что могла бы простить его или найти оправдание нечуткому его поступку.

— Ну, как тебе он нравится? — нежданно для себя спросила Надя Бориса.

— А что? — В голосе Бориса прозвучала ревность: в институте он считался непревзойденным оратором, и вопрос Нади как бы поставил теперь его превосходство под сомнение. — Вообще — не плохо! — сказал Борис.

«Но как странно, — думала Надя, — в зале множество людей, и никто не знает, что самым родным ей здесь — секретарь партийного комитета Журба...»

Когда Журба кончил доклад, на трибуну поднялся невысокого роста человек с коричневым лицом и колючими глазами, поблескивавшими сквозь длинные ресницы, тень от которых делала глубокими глазные орбиты.

— Товарищи, — сказал он, — я — чех. Бывший военнопленный. Зовут меня Ярослав Дух. В девятнадцатом году я дрался против Колчака. Теперь дерусь за социалистическую стройку. Не идет у нас дело на коксохиме. Все цехи, как цехи, а мы топчемся на месте. Просим помощи.

Его сменил на трибуне бригадир Петр Старцев. Новая брезентовая рубаха на нем топорщится, сидит она, как жестяная.

— Я работал на подрывных работах с товарищем секретарем партийного комитета Журбой. Товарищ Журба меня хорошо знает. Потом перевели на котлован в доменный. Не все у нас в порядке с заточкой инструмента. Простое дело, а без хорошо заправленной лопаты много не сделаешь! Наша бригада идет по показателям впереди, но мы можем работать лучше. Мелочи также сказываются на выработке. Заточку надо организовать при каждой бригаде, возле котлована. Думаю, мое предложение поддержат остальные.

Старцев захватил в горсть немытые, пересыпанные землей волосы — он пришел на собрание прямо с котлована — и почему-то помял их.

С призывом к молодежи обратилась Женя Столярова — секретарь комсомольской организации доменного цеха.

«Какая она!..» — подумал профессор Бунчужный и удивился тому, с какой свободой передавала она свои мысли и как держалась на трибуне перед массою людей — такая маленькая, почти подросток.

— Чудная девочка! — шепнула Надя.

Вслед за Женей на сцену вышел, но не стал на трибуну пожилой рабочий.

— Товарищи! Я сибиряк. Печеклад. Фамилия моя Ведерников. Работаем мы на строительстве не плохо, только не все у нас делается, как надо. Когда строишь себе дом, знаешь, что к чему и что должно получиться. А у нас здесь, думаю, не все знают, что к чему и что получится... Мы ведь не на хозяина строим, не на хозяина работаем: поденку отбыл — и шабаш! Нет, ты мне расскажи, что к чему, чтоб я и сам понимал и другому рассказать мог! И чтоб на строительстве не было у нас ни одного человека, который не знал бы, что он делает и для чего он тут нужен. Так я думаю. И прошу извинить, если неправильно говорю.

Николай Журба покраснел.

«В мой огород камень... А ведь старик прав...»

— Потом перебрасывают нас часто с места на место. Только приспособишься, а тебя на другую работу! — сказал Яша Яковкин, покручивая мальчишеские свои усы. — Я здесь, кажется, все работы перепробовал. Так не полагается. Строительство наше — самое мне родное дело. Приехал, когда ничего здесь не было. И могу сказать, что первую лопатку я взял в руки. И первый кубометр бетона я заливал под домну номер один. И буду работать, пока всего не выстрою!