«В демонизации „избытка“ также нет ничего необычного, чему можно найти много примеров в истории мировой культуры. В русской деревне „избыток“ интерпретируется как следствие колдовской практики по нескольким причинам.

Во-первых, из-за стремления объяснить неравенство там, где в идеале должно быть равенство (что свойственно земледельческим сообществам…), во-вторых, из-за связанных с этим стремлением негативных чувств (зависти, обиды, ненависти), в-третьих, из-за христианского мировоззрения, среди черт которого – отрицательное отношение к богатству и власти, идеализация смирения и блаженной бедности.

Характерно, что один из способов противостояния колдуну связан с ликвидацией избытка – нанести материальный урон его хозяйству, выбить зубы, остричь, пустить кровь (из всех частей/субстанций тела именно зубы, волосы и кровь воспринимаются как средоточие жизненной силы)» (т. ж.).

Насчет волос, конечно, можно и поспорить, поскольку лысина и даже искусственная тонзура во многих культурах считалась необходимой как раз для связи с силой, однако в целом это очень верно и сохраняется как способы борьбы против появления в русском обществе сильных людей и в наши дни.

Этнографически зафиксированное отношение современных людей к колдовству в действительности свидетельствует лишь о том, что осталось в самом поверхностном слое памяти о некогда величественном здании человеческого Знания о природе и человеке. Однако эти свидетельства крайне важны для того, чтобы понимать свидетельства средневековые, сохранившиеся как в русских, так и в европейских источниках. Начну с последних.

О средневековой магии писали очень много, так много, что это нельзя объять в одном небольшом исследовании. Поэтому я ограничусь одной поздней работой, в которой автору удалось обобщить исследования предшественников. Это книга историка Юлии Евгеньевны Арнаутовой «Колдуны и святые. Антропология болезни в средние века».

Этнография показывает, что люди, сталкивающиеся с колдунами, склонны приписывать их возможности некой Силе – нечистой или святой. Иногда это звучит как «силы» – «силы небесные», что подталкивает к видению Силы как обладающих силой существ. Именно так средневековый человек видел и болезни.

«Болезнь противоречит нормальному, здоровому состоянию, в ней есть нечто такое, что самому человеку чуждо, враждебно, поэтому мифологическое мышление воспринимает ее как независимую силу, обладающую собственной активностью. Откуда приходит эта сила, какое место определил ей человек в своих представлениях о строении мира?» (Арнаутова, с. 35).

Для ответа на этот вопрос приходится вглядеться в устройство мышления средневекового человека, который видел мир, как в древности, когда он состоял из нескольких частей – Нижней, Средней и Верхней. Мир людей был закрыт для существ из других миров и в силу этого устроен определенным образом, что давало людям спокойствие. Внешний мир, особенно Нижний, был миром хаоса, откуда в наш мир могли проникать враждебные человеку существа.

«… „чужой“ – внешний, неосвоенный мир, в котором сосредоточены силы, в обычных условиях неподвластные человеку – боги, умершие предки, существа низшей мифологии, природные силы и т. п.» (т. ж., с. 35).

Именно эти существа и получают иное имя – силы, что необходимо принять и осознать как прямой перевод большей части использования понятия «сила» в средневековых источниках. Однако именно они меня не интересуют. Мне важна та Сила, которой может овладеть устремленный человек. Ее можно назвать жизненной. Эта сила, безусловно, существует и признавалась и средневековым человеком.

Арнаутова использует для описания этой силы почти буквально те же выражения, что приводила Христофорова для описания русского колдуна:

«Мифологическое мышление, не разделяющее до конца „материальное“ и „спиритуальное“, отождествляет нравственные достоинства, благородство человека, словом соответствие этическим образцам с его внешней красотой, физической силой и здоровьем. Это единство и взаимообусловленность сакрального и профанного, духовного и плотского в древнегерманском эпосе выражалось в понятии heil (heill) – всеобъемлющем определении человеческой сущности» (т. ж., с. 37).

От древнего heil происходит, надо полагать, современное немецкое heilige – святое, сакральное. Однако в древности это слово хоть и обозначало некую глубинную чистоту, но основное содержание его было несколько иным.

«Понятие heil в его первоначальном значении трудно определимо… Семантическое поле heil включает в себя такие понятия как благополучие, чистота, здоровье (телесное и душевное) и отсутствие ран, плодовитость, сила жизни, сила счастья и потенциальная удача» (т. ж., с. 37–8).

Более всего это напоминает хварн или фарн древних иранцев.

Именно это понятие «жизненной силы», использованное Арнаутовой, почему-то вызвало резкую, но невнятную критику академика Топоркова, заявившего, что не все утверждения Арнаутовой вызывают доверие: