Виктор кладет свертки с едой в раскрытый портфель Лале и кивает:

— Да.

Лале спешит к бараку 29 и наблюдает издали. Где они? Почему не появились? Он ходит взад-вперед, не обращая внимания на сторожевые вышки вокруг лагеря. Он должен увидеть Гиту. Ей надо пережить эту ночь. Наконец он видит Дану и Ивану, ведущих под руки ослабевшую Гиту. Две другие девушки помогают заслонить эту группу от лишних глаз. Лале падает на колени при мысли, что, возможно, видит Гиту в последний раз.

— Что ты делаешь на земле? — спрашивает у него за спиной Барецки.

Лале с трудом поднимается на ноги:

— Мне стало нехорошо, но теперь все в порядке.

— Может, стоит пойти к врачу. Ты ведь знаешь, в Освенциме у нас есть несколько врачей.

— Нет, спасибо, скорее попрошу вас пристрелить меня.

Барецки достает из кобуры пистолет:

— Если желаешь здесь умереть, Татуировщик, буду рад оказать тебе эту услугу.

— Не сомневаюсь, но не сегодня, — говорит Лале. — Как я понимаю, у нас есть работа?

Барецки убирает револьвер.

— Освенцим, — говорит он, трогаясь с места. — И отнеси это одеяло на место. У тебя дурацкий вид.

Лале с Леоном проводят утро в Освенциме, выбивая номера на руках испуганных новичков и стараясь смягчить их шок. Однако Лале поглощен мыслями о Гите и несколько раз загоняет иглу слишком глубоко.

После полудня, закончив работу, Лале чуть не бегом припускает в Биркенау. У входа в барак 29 он встречает Дану и передает ей все пайки от своего завтрака.

— Мы соорудили ей постель из одежды, — говорит Дана, пряча еду в отвороты рукавов рубашки, — и поим ее водой из талого снега. Вечером отвели ее в барак, но ей по-прежнему очень плохо.

Лале сжимает руку Даны:

— Спасибо. Попытайтесь впихнуть в нее немного еды. Завтра я достану лекарство.

Он уходит, весь во власти лихорадочных мыслей. Он едва знает Гиту, но как ему жить, если она умрет?

В ту ночь сон бежит от него.

На следующее утро Виктор опускает в портфель Лале еду и вместе с ней лекарство.

Вечером он сможет передать его Дане.

Вечером Дана и Ивана сидят у кровати Гиты, впавшей в полное беспамятство. Приступ сыпняка оказался сильнее их, у девушки одеревенело все тело. Они пытаются говорить с ней, но она никак не реагирует. Ивана открывает рот Гиты, Дана вливает в него несколько капель из пузырька.

— Боюсь, я не смогу больше тащить ее в «Канаду», — говорит изможденная Ивана.

— Ей станет лучше, — настаивает Дана. — Всего несколько дней.

— Где Лале достал лекарство?

— Нам знать не обязательно. Просто будь благодарна за это.

— Думаешь, уже слишком поздно?

— Не знаю. Давай укутаем ее и постараемся, чтобы она пережила ночь.

На следующее утро Лале издали наблюдает, как Гиту опять тащат в «Канаду». Он видит, как она пару раз пытается поднять голову, и это наполняет его радостью. Теперь ему надо разыскать Барецки.

Основные офицерские казармы находятся в Освенциме. В Биркенау у них лишь небольшое здание, и именно сюда приходит Лале в надежде поймать Барецки. Тот появляется через несколько часов и удивляется, увидев, что Лале ждет его.

— У тебя мало работы, да? — спрашивает Барецки.

— Хочу попросить вас об одолжении! — выпаливает Лале.

Барецки прищуривается:

— Никаких больше одолжений.

— Может быть, когда-нибудь я смогу сделать что-нибудь для вас.

— Что такого ты можешь для меня сделать? — хохочет Барецки.

— Нельзя сказать заранее. А вам не хотелось бы оказать услугу про запас, на всякий случай?

— Что ты хочешь? — вздыхает Барецки.

— Это Гита…

— Твоя подружка.

— Вы можете перевести ее из «Канады» в административный корпус?

— Зачем? Полагаю, ты хочешь, чтобы она была в помещении с отоплением?

— Да.

Барецки стучит ногой:

— Это может занять день или два, но попробую что-то сделать. Ничего не обещаю.

— Спасибо.

— Ты мой должник, Татуировщик. — Он ухмыляется, поглаживая офицерскую тросточку. — Мой должник.

— Пока нет, но надеюсь стать им, — с напускной храбростью говорит Лале.

Он уходит прочь бодрым шагом. Может быть, ему удастся сделать жизнь Гиты более терпимой.