– Если мы пойдём на это и выиграем, мы получим то, на что давно точили зубы, - раздумчиво вещал главарь.
– Не только ту часть квартала, что прежде была нашей. По условиям поединка мы забираем весь квартал. Заманчиво?

– Заманчиво, - прошелестело эхом.

– Это если игра честная. Если же нет - мы будем крайними. При любом раскладе. Наши позиции слабее, и это ясно многим.

– То, что называется "хочется и колется", - прокомментировал ближний помощник главного, Дымарь.

– Что скажут лейтенанты?

Лейтенанты могли сказать многое - ситуация образовалась невнятная, тревожащая; проблема с "северными" вызревала давно, а теперь, встав ребром, взбаламутила всех. Однако эмоциональные, щедро сдобренные ненормативной лексикой выступления в большинстве своём не содержали и крупицы конструктива; это были в основном многословные перепевы все той же темы - "хочется и колется". Я даже подумал - если совещания всегда проходят таким образом, нафиг вообще нужны совещания?

Перепалка между тем набирала обороты. Груздь, видимо, на этом этапе сказал всё, что хотел, и больше в обсуждении участия не принимал - только поглядывал на спорщиков вприщурку, пряча под тяжёлыми веками прозрачно-льдистые, острые глаза. Наконец стало заметно разделение командного состава на две основные группы: осторожных, вновь и вновь многозначительно напоминавших о сыре в мышеловке, и активных, рвущихся в бой - "а там посмотрим". Спор начал переходить на личности. Я подметил, что в шумной дискуссии совсем не участвует Кот.

Он в самом деле помалкивал до поры. Дожидался, видимо, когда до всех дойдёт бессмысленность происходящего.

А потом выступил. И надо сказать, его слушали.

Предложение Кота было простым и очевидным. На встречу пойти, поскольку упустить такой шанс мы не имеем права. Но подстраховаться. Кто предупреждён, тот вооружён, и ловушка, о которой знаешь - уже не вполне ловушка.

Страховка включала такую непопулярную меру, как присутствие стороннего - незаинтересованного - наблюдателя.

Встретили предложение неоднозначно. Но не по сути; скорее, и для меня это стало открытием, сама личность Кота - "бывшего", как и главарь, немного выскочки, немного рисовщика, этакий типаж удачливого авантюриста - многими тут воспринималась не без неприязни; по сути же возразить было нечего: никто не внёс более дельного предложения.

– Вот кто умеет лить воду на мельницу, - пробормотал Горб, один из лейтенантов.
– И нашим, и вашим, и говорит гладко.

Тут уж окрысился Кот:

– Хочешь сказать, что я не умею другого?

– Вот пусть сам за свой трёп и отвечает.

– Согласен, - это слово Кот просто-таки промурлыкал, хищно оскалив зубы в недоброй ухмылке.

Груздь, неторопливо обведя взглядом лейтенантов, приподнял ладонь над подлокотником.

– Возражения есть?

Выждал несколько секунд, прокомментировал:

– Возражений нет.

И, прихлопывая рукой деревянный (натурального дерева!) подлокотник, словно придавливая муху, заключил:

– На том и порешим.

Так и вышло, что на следующий день мы отправились на встречу с противником - встречу, которая могла оказаться ловушкой.

6.

Мы сидели за полуразваленной бетонной стеной, ограждавшей бывшую стоянку грузовиков, и в сгущающихся сумерках разглядывали мелькание теней на противоположной стороне.

Парни из здешних старожилов заранее облазали окрестные руины. Вроде, всё было чисто: ни засад в укромных местечках, ни стрелков на верхотуре; на нужных точках теперь стояли на шухере наши ребята-"служивые", порой в открытую пялясь на таких же дозорных противника. Но ощущение неизбежного подвоха поселилось в животе ледяной глыбой и уходить не хотело.

Полдня накануне Кот вымучивал нас дрессурой, пока не загонял до полного "не могу". В числе прочего - заставил буквально зазубрить несколько схем тутошних коммуникаций; уж не знаю, где он их раздобыл. Теперь, если придётся спешно драпать, - мы хотя бы представляли, куда; один из таких путей лежал через канализационный колодец, находившийся прямо за нашими спинами.