Дед отвел взгляд от врага и посмотрел на побледневшего внука:

— Надо идти, — хрипло сказал он, — ишь, как …просят? Чуть что не так пристрелят, как ту Чуню. Бери, Петр Ляксеич, в огороде лопату, и мою в хлеве прихвати, пойдем…

К бывшему Правлению колхоза согнали что-то около сотни селян. «Дивися, Петро, — тихонько заметил дед, пока все дожидались появления немецкого начальства, — у кого мужики на войне или кого вчера из нашего брата поубивало, немцы заставили от каждого двора по паре баб под лопаты стать. А что ж она тебе накопает, баба? Тут считай, сажени на две рыть, столько народу поубивало по краю села, а еще и в поле. И своих за вчерашний день, …человек десять…»

Солнце снова начинало жарить, становилось душно, а спрятаться от палящих лучей на деревенской площади было просто негде. Дед Степан Кривонос сорганизовал было соседей, чтобы перебраться под старый каштан, что стоял в стороне от Правления шагов на сто ближе к саду. Все равно ведь, где ждать? Но фашисты, словно неразумный скот, окриками и толчками завернули сельчан обратно и приказали стоять на месте.

Прошло еще около получаса, и на пороге былой колхозной управы появился очень высокий немецкий офицер, из-за левого плеча которого выглядывал лысый, гладко выбритый мужчина с портфелем, в вышитой, праздничной рубашке. Военный тут же дал знак, и солдаты, подталкивая стволами автоматов, перегнали собранных для работ селян ближе к Правлению. Лысый спутник офицера тем временем нацепил на нос круглые учительские очки, достал из потертого, рыжего портфеля листок бумаги с отпечатанным на ней текстом, и выступив немного вперёд, громко начал читать то, что было там написано:

— Граждане! Большевики изгнаны! Немцы пришли к вам.

Двадцать четыре года советского режима прошли и никогда уже не возвратятся: двадцать четыре года невероятных обещаний и громко звучащих фраз, и столько же лет разочарования, возрастающей нищеты, беспрерывного надзора, террора, нужды и слез!

Ужасное наследство оставили интернациональные жидовско-коммунистические преступники — Сталин и его приспешники! Хозяйственная жизнь замерла, земля опустошилась города разрушены.

Немцы пришли к вам не как покорители, а как освободители от большевистского ига. Везде, где только возможно, германские военные учреждения будут помогать всем, кто с верой и надеждой относится к ним.

Граждане и гражданки! Смело помогайте залечить раны, нанесенные войной. Работайте на строительстве новой лучшей жизни без жидов, коммунистов и НКВД, без коллективов, без каторги, и без стахановской системы, без колхозов и без помещиков…!

— Nun gut…, — глубоким, гортанным голосом вклинился в речь лысого офицер и далее очкарик продолжил говорить уже не читая, а переводя слова военного: — жители села! На правах победителей, мы могли бы сейчас же казнить всех, чьи мужчины в данный момент воюют с нами, находясь в Красной армии. Но наше командование прекрасно понимает, что решение о том, чтобы отправиться на войну принимали не ваши отцы и братья. Советский коммунизм целиком выстроен на вашем страхе и угнетении! И ваших родных принудили силой вступить в борьбу со всем цивилизованным миром, в авангарде которого выступает великая Германия и наш фюрер. Заверяю, никто не будет делать вам плохо, если только вы сами не перейдете на сторону комиссаров. Германии нужен ваш труд и, поверьте, он будет достойно оплачиваться. Мы с вами построим новую жизнь, достойную ваших усилий.

Каждый, кто будет …, — немного замялся переводчик, — …старательно делать то, что делал при коммунистах, будет получать хорошие материальные блага. Но перед тем, как начать свою новую жизнь, вокруг нужно немного прибраться, — офицер улыбнулся, — мы тут немного намусорили. Наши солдаты отведут вас и покажут, где нужно откопать большую яму, отнести туда убитых русских и засыпать их землей…

— Дорогий ти наш чоловік, — выкрикнул вдруг с места дед Степан, — ото что ж ты так добре по-нашенски балакаешь? З наших, чи що?

— Не твое дело, старик, — насупился переводчик, — слушай, что господин майор говорит.

— Was er will? — Поинтересовался офицер.

— Nicht geben Sie Ihnen Ihre Aufmerksamkeit, — зло глядя на деда Степана, ответил очкарик.

— Так что ж, — не унимался старый Кривонос, — може тады и расскажешь, что, и за той похорон нам заплатють? Копать же полдня треба.

— А за все сгоревшее, что взорвалось? За наших, убитых сельчан, кто заплатит…? — Выкрикнул кто-то из женщин, и люди недовольно зашумели. Великан-майор только сузил глаза, неторопливо вытащил пистолет и, целясь куда-то в облака, дважды, с оттяжкой выстрелил. Толпа мигом смолкла, а офицер, медленно опуская оружие, навел его в сторону деда Степана:

— Пух! — Словно шутя сказал он. — Слушайте внимательно, люди. — Тут же начал переводить его слова переводчик. — Вы, наверное, плохо меня поняли. Я не говорил, что Германия станет платить вам за пустую болтовню! Оплата будет только за работу.

Своих солдат мы похоронили сами, а этот «мусор» ваш, вам его и убирать. Как человек, который долго воюет, ставлю вас в известность, что там, где много трупов, много и смертельных болезней. Нужно закончить с могилой сегодня же. А вам старик…, — офицер снова прицелился в деда Степана и сказал «пуф!», господин майор говорит, что, если и дальше кто-то будет выражать недовольство, могилы придется копать две: одну для мертвых красноармейцев, а другую для всех недовольных.

— Молчи, дед, — зашикали в толпе, — не играй с огнем. Видишь же, что пульнуть могут за просто так.

— Идите, люди, займитесь делом…, — закончил переводчик, а майор, тем временем, устало снял фуражку и стал вытирать вспотевшее лицо.

Солдаты, по-собачьи выкрикивая команды, указывали на тот край села, что выходил на поле и вскоре, словно коровье стадо, направили и погнали легедзинцев через усеянный воронками колхозный сад к месту недавнего боя.

То, что Петрок увидел там невольно заставило его жаться к деду. Ещё вчера утром желтеющее созревающим хлебом поле было черным. В нем, словно сгоревшие стога соломы торчали остовы мертвых танков, некоторые из которых до сих пор еще дымились. Весь путь от середины сада и до дальних, покрытых сажей, бронированных немецких исполинов был услан трупами и частями людских тел. И везде мухи, мухи, …мухи! Они единственные радовались страшному пиру смерти. Эти мерзкие насекомые были везде, но самое противное было в том, что они могли спокойно сидеть и насыщаться на чьих-то синих, смешанных с песком кишках, и тут же, уже через миг, искали место на твоем лице, на твоих губах.