По началу немцы, у многих из которых были забинтованы руки, ноги, шеи, головы, вызывали у легедзинцев только любопытство. К семи часам утра фашисты еще не делали ничего худого, только вытаскивали откуда-то своих убитых, грузили их на машины, собирали оружие, вскрывали и вынимали из сгоревших танков черные, как головешки, тела, которые зачастую просто разваливались у них в руках. Кто-то из селян даже тихо посмеивался, глядя, как, то тут, то там солдатики Гитлера блевали, не в силах смотреть на заживо запеченных в броне побратимов.

Вскоре тяжелая техника стала глушить двигатели. С Правления сорвали красный флаг и повесили немецкий. Наверняка там устроился штаб; туда-сюда таскали что-то в ящиках солдаты, неторопливо прохаживались в задранных кверху фуражках офицеры. Но крестьянам некогда было долго рассматривать непрошенных гостей, пришла пора заняться каждодневными делами, коих после вчерашнего значительно прибавилось.

Домашние и Пустовая, вдоволь насмотревшись на солдат Гитлера, тихо переглянувшись, дружно отправились за хату, на грядки, чтобы что-то обсудить подальше от чужих глаз, но вдруг прибежала жена дяди Степана Лебезного, Марыля.

— Де Моисей Евдокимович? — Озираясь так, будто что-то украла, спросила она у Петрухи, который как раз в это время собирался сбегать посмотреть на сгоревшую хату агронома.

— Только что в огород пошел, — растерянно, ответил Петрок.

— Позови его, хлопче, только ж быстрей…

Сказано было так, что Петруха тут же, сломя голову, рванул к грядкам. Дядька Степан, местный слесарь и коваль, до войны крепко дружил с его батей, а Лебезная с матерью. Тетка Марыля не имела привычки попусту чесать языком, и раз торопила, видать, были на то свои причины. Знал про то и дед, и мать с бабкой, а потому к дожидающейся у калитки Лебезной они вышли почти сразу.

— Ты что, Мария? — Впуская во двор топчущуюся у входа женщину, озабоченно спросил старший в их роду. — Случилось что? В хату чего не пошла, не чужая же…

— Ой, діду, — отмахнулась тетка Марыля, — нема часу гостевничать. Бегу до кумы, а по пути заглянула и до вас. Німці на нашому краю вже пішли по дворах з рушницями. Входять, відразу, без усілякого "здрастуйте" стріляють твоїх собак, а після кажуть, щоб усі прийшли до Правління, збирати вбитих червоноармійців. Поки не засмерділи, треба ховати.

Дід Михайло Макаров, от характер у старого, візьми та й скажи: "Не піду, ви самі повбивали їх, там самі і ховаєте", так йому з пістоля в сиву голову — бах! І мізки по всьому двору розлетілися...»

— Убили Михайло-о-о? — Задумчиво протянул дед.

— Вбили, дедушка, — заверила Марыля, — вон жа тоже хороше повоював, как и Вы. Я к тому, что б не упирались не дай Боже с ними состыкнутыся. Слышите? Ті гады умовляти нікого не збираються.

Я долго ждала, чтобы сразу сюда не бежать, боялась пристрелють. Ни одной собаки не оставили, злыдни, и малых и больших бьють в каждом дворе, не спрашивая. …Вон и деда соседского пристрелили, как только голос повысил. Это ж Макаров сын, они все, как тей бензин спалахують, ежели что. Не воюйте з ними, діду, нехай наші війська воюють, ми люди мирні.

— Мирні, мирні, — думая о чем-то своем, согласился старик.

Тетка Марыля пошла дальше, а дед, бабка и мать с тетей Любой Пустовой молча собрались в кружок у калитки.

— Чув, старий, що б не ліз воювати, — строго наставляла баба Мария, вглядываясь в полные затаенной злобы глаза мужа. — Пристрелять, як...

— Я им пристрелю, — недобро прогудел в бороду старик, — все ж таки георгиевский кавалер, голыми руками не возьмут…

— От дурна кудлата голова, — затрясла худыми кулаками перед носом супруга бабка, — а з нами, з дітьми, що буде, не подумав? Вискочити під кулю і Чуня може, на тоє багато розуму не треба. Як у давнину говорили: "Дерево, що вміє гнутися — довше стоїть".

— Что ты такое городишь, Мария? — Взбеленился в ответ дед. В такие редкие моменты, когда его, непробиваемого, все же как-то одолевали эмоции, старик всегда переходил на русский. — Да что бы от нашей державы осталось, коли наши предки вздумали бы перед врагом гнуться? Разве это жизнь, день и ночь раком стоять да, как в поговорке этой сказано, выгибаться, чтоб не сгинуть? Есть в немце сила — так пускай попробует, заломает каждого из нас, а нет — пусть бегут обратно, пока рога не поотшибали! И не таких выпроваживали.

А что до того поймаю пулю или нет, то я тоже поговорку знаю: «В Божьей роще Перун свои древеса не бьет, лупит только те, что вдали от рощи обосновались». Знаю одно — воевать врага, гнать его со своей земли — Божье дело. Так что ты меня, стара, малодушничать не учи, перед внуком стыдно. А ну, как возьмет и твои хохлятские поговорки для своей будущей жизни переймет?

— Уб'ють ж старого дурня, — тихо утирая слезы уголком платка, всплакнула бабка, пропуская мимо ушей неприятный выпад. — Гляди в полі, скільки хлопців за свою землю билися! Всі, як один лежать мертві. Що ж твій Перун їх не захистив?