— Не очухался еще ваш овчар? — Вдруг спросила Яринка.

— Не, — тяжко вздохнул Петрок, — вот только что ходил в хлев, коров закрывал. Уже и голову поднимает, и немного стал есть, а встать все одно пока не может.

— Ох и дурной ты, Петруха, — вздохнула дочка агронома, — вы ж его не сможете прятать все время. …И дед твой дурной. Ну вот поправится эта псина, гавкнет на все село, и что? Немцы взбесятся и всех вас перестреляют…

— Не тебя же. — Огрызнулся было Петруха, да тут же смягчился: — Кто этих немцев знает? Воевать им тут не с кем. Возьмут, соберутся все и поедут дальше.

Яринка сорвала длинную травинку и прикусив ее сочный хвостик, повернулась к парню лицом и пошла задом наперед:

— Мать говорит, что завтра начнут нашу хату накрывать. Я сегодня бегала, смотрела. Страшнючая выходит, по бревну с пожарищ всего села собранная, дымом внутри смердит, как в коптильне, а все одно, уже почти готова. И сарайка рядом выстроен.

А ты, Петрок, себе ничего не выдумывай. Никуда эти немцы не денутся Если б хотели, уже бы давно съехали, а так будут сидеть тут себе и дальше и самогон у Никифоровны брать. Вот только за вас страшно.

— С чего это? — Не понял Петрок.

— Я и говорю, — улыбнулась Яринка, — дурной ты. Мы с матерью не сегодня, так завтра уйдем в свою хату, так что, когда ваш овчар станет брехать на все Легедзино, нам за него не попадет, а вот вас немцы не пожалеют…

Яринка, устав идти спиной вперед, развернулась и, как ни в чем не бывало, тихонько напевая себе что-то под нос, принялась рвать полевые цветы.

Горькие, обидные девичьи слова задели Петруху. Как же так? С чего это вдруг она считает дурным его самого, а того пуще еще и деда? Кстати, старик на удивление мирно встретил новость о том, что в его хлеву, в углу сеновала, спрятана раненная собака красноармейцев. Петрок был уверен в том, что получит за свои тайны на орехи, но дед лишь строго посмотрел на внука, да сразу же поволок того за руку в хлев, чтобы посмотреть на героического зверя.

Овчарку хоронить не пришлось, с божьей помощью она выжила. Про то, что в хлеву спрятана раненная пограничная собака было рассказано всем домашним, включая Пустовых. В неведении оставили только малышню, коей под предлогом того, что они могут нечаянно выпустить чужую, норовистую корову, было запрещено даже приближаться к тому месту.

Стоит ли и говорить о том, как крепко за все это переживал дед? По его словам, при должном соблюдении мер осторожности фашисты, коих сейчас интересовали только дворы, в которых был слышен запах браги, на подворье Бараненок сами не сунутся, но. Нужно быть готовыми и к тому, что в селе все же найдется гнида-доброжелатель, который сразу донесет на них, стоит овчарке хотя бы раз тявкнуть.

Ну никак не мог бывший вояка и георгиевский кавалер вышвырнуть на улицу такого заслуженного «пса-молодца». Глядя на это твердое дедовское намерение оставить это животное у себя, бабка Мария сразу же заявила, что чует скорую беду, и лишь хваталась за голову. Мать, непривычная спорить со стариком, молчала, а старый грабарь твердо стоял на том, что ежели эта собака единственный, кто уцелел после того страшного боя, то ему, как солдату, теперь только честь и почет.

Идя рядом с Яринкой к Дідовым курганам и рассуждая обо всем этом, Петруха вдруг ясно понял, что услышанные им недобрые слова касательно их с дедом умственных способностей все-таки не то, что могло бы заставить его так расстроиться. Корни юношеского горя-кручины крылись в другом. Его влюбленную душу угнетала тяжелая мысль о том, что гостевавшие в родительской хате Пустовые скоро переберутся к себе.

Началось все с того, что, придя вчера вечером домой после строительных хлопот во дворе сгоревшего дома агронома, дед, втыкая в сердце старшего внука неприятные занозы сожаления, сказал: «Ну вот, оживает наше село. Все погоревшие хаты поднимаются, и Любе кое-как жилье собрали. Вернется сам агроном, нехай себе после нас все набело отстраивает. Что могли по-стариковски осилить, сделали. На какое-то время его жене с детишками этого хватит, к зиме обживутся…».

— Ну куди там жити у тій хаті? — Будто читая желания внука, возражала своему супругу бабка Мария. — Там же дихати нічим, як біля бочки з дьогтем. Поки чоловік з війни повернеться, нехай би сиділи у нас.

Но тетя Люба, слушая это, только вздыхала:

— Бабушка, мы же не цыгане какие, своя хата есть. Дякую Моисею Евдокимовичу и помогатым его, что отерушили горелое, собрали целое, сложили все как надо. А запах гари уйдет. Ну помаемся немного погорельцами, пока папка наш обратно не вернется. Не век же этой войне длиться? А вам, диду и бабушка Мария, — утирая краем платка накатившие вдруг слезы, всхлипнула жена агронома, — я и так, за то, что приютили, не бросили под открытым небом с детьми, до самой смерти в ноги кланяться буду…

Тетя Люба стала спускаться на пол, но дед подхватил ее, и усадил обратно:

— Что ты! Ополоумела, девка? Мы что тебе, паны, что б нам в ноги кланяться? — Косясь в сторону своей супруги, нахмурился он. — Что скажешь, …если бы нашу хату порушило, ты бы нас не взяла к себе?

— Ну что вы…

— Так и я о том, — чувствуя неудобство, сконфузился дед. — Мы же тебе, доню, не новый сруб подняли, собрали из того, что было. Сказала «дякуй» и хватит того. А не помочь не могли. Очень мы твоего супруга, Павла Егорыча, уважаем…