Первым из-за стола поднялся Бауэр:

— Господа, — вытирая испарину, выступившую на лице, сказал он, — вынужден покинуть вас. Надеюсь вы меня понимаете?

— Я с вами, Конрад, — начал подниматься и Винклер, — признаться, после ваших лекций, мне теперь тоже в крайней степени интересно то, что вы можете там откопать…

В этот момент Ремер, Вендт, Гафн и Юзеф Калужинский также дружно встали и, молча соглашаясь с гауптманом, двинулись к выходу.

Внизу у подножия кургана толпились солдаты. На раскопках даже командир спецгруппы Винклер и майор Ремер лишь молча следили за отдаваемыми обер-лейтенантом распоряжениями. В инструкциях Бауэра говорилось: смена, которая нашла что-либо крупное, должна была сразу же остановить работу, выйти ко входу и никого не пускать в штольню до тех пор, пока не прибудет Конрад Бауэр.

Плотный обед не давал возможности офицерам идти быстро, поэтому они вынуждены были растянуться в цепочку и к кургану прибывали не вместе. Разумеется, первым, оставляя прибывающих к месту коллег в тени у яблони, в пристройку поднялся сам обер-лейтенант:

— Что здесь, Эрвин? — подходя к двери штольни, поинтересовался он, и тут же кивнул троим из смены Боммеля, чтобы те оставили их наедине.

Потомственный шахтер Цольферайна, попавший под запрос о срочном поиске среди солдат в районе Умани представителей этой профессии, терпеливо дождался, когда его помощники выйдут на улицу и спустятся к подножию кургана.

— Я могу говорить открыто, господин обер-лейтенант? — тихо спросил он, прикрывая входную дверь.

— Разумеется, Эрвин.

— Вы позволите? — шахтер аккуратно вытащил короткую сигарету из мятой пачки.

Вместо ответа Бауэр, лично запретивший курение в районе штольни, достал из кармана коробок, чиркнул спичкой и дал Боммелю прикурить.

— У нас …что-то идет не так? — тихо поинтересовался офицер, вглядываясь в мокрое от пота лицо солдата.

— Хм, — с удовольствием выдыхая вверх струю дыма, криво улыбнулся Эрвин, — хорошо было бы знать, господин обер-лейтенант, как это должно быть «так»? Я восемь лет отработал на шахте, перед войной уже ходил в мастерах. И сейчас командовал бы в забое, если бы не попал на восточный фронт. Наш шахтерский род был на хорошем счету, гер офицер. Да и вообще шахты Цольферайн гремели на всю Германию своими показателями. Знаете, в 37-м нашими руками было поднято наверх три с половиной миллиона тонн угля. Вы можете себе представить эту массу? Об этом даже писали в газетах. А кокс? Наш завод производил его в год по двести тысяч тонн! Вот такие были времена, гер офицер. Вы спросите, к чему я все это говорю…?

На тот момент на Цольферайне работало около семи тысяч шахтёров и каждый, замечу еще раз, каждый! перед тем, как спускаться под землю, всегда совершал свой, определенный ритуал.

Думаю, многие слышали о том, что никто из нас не пожелает товарищу перед работой «удачи». Вместо этого все мы, даже не верующие, говорим друг другу «с Богом!» Никто из шахтеров не станет возвращаться домой в том случае, если забыл что-то важное; никто не пойдет в забой, если встретил женщину в белом, или увидел улитку; никто не отметит в шахте какое-то нужное место крестом...

Долгое время работы под землей, заставляет любого человека чувствовать все иначе. Не знаю, поверите вы или нет, но, когда несколько дней назад в окопах спрашивали, кто есть из шахтеров, меня словно что-то подбросило — иди…!

— И у вас есть свой ритуал, Эрвин? — поинтересовался офицер.

Бывший горнорабочий недовольно отвел взгляд:

— Напрасно вы относитесь к этому несерьезно, господин обер-лейтенант. В шахтерских городках даже дети знают, что под землю ни в коем случае нельзя пускать того, кто не знает, как задобрить горных Духов. Собственно, потому я и вызвался, когда услышал, что ищут шахтеров. В тот момент я подумал так: «под землю должен идти тот, кто знает, что и как делать. Поверьте, глубоко в лаве бывает также страшно и опасно, как и на фронте. …Это хорошо, что нам никто не мешает, — вдруг сменил тему Боммель, — без вашего разрешения сюда никто не сунется, и мы сможем спокойно поговорить. Я хочу рассказать вам один случай, поверьте, он имеет прямое отношение к тому, что мы откопали в штольне…

Бауэр поднял брови, что означало: «раз уж начали — продолжайте, но помните, что хотелось бы уже, наконец, и увидеть найденное». За прошедшие дни Конрад в достаточной мере успел оценить вдумчивость, старательность и умение организовать работу этого горного мастера. Офицеру очень импонировал высокий уровень культуры Боммеля, что было редкостью для людей этого сословия. Что ж, раз Эрвин решил что-то рассказать, в этом, вне всякого сомнения, был свой резон.

— Говорите, Боммель, — холодно ответил Бауэр, — только не забывайте, пожалуйста, что там, под яблоней, окончания нашего разговора ждет компания очень любопытных людей…

Наверняка горному мастеру хотелось, чтобы обер-лейтенант отнесся несколько иначе к его словам, но что тут поделаешь? Дали возможность говорить — говори…

— У меня в Эссене, — начал свой рассказ Эрвин, — был сосед, Михель Кляус, местный учитель, который часто и зло потешался над всякого рода разговорами и мифами о подземных Духах. Образованный человек, …наверное, имел на это право. Это было крайне неприятно. При каждом удобном случае он жестоко высмеивал дедовские легенды, попрекал нас, рабочих, когда слышал разные невероятные истории из быта шахтеров, но больше всего попадало инженерам, особенно тем, что так же, как и мы почитали старые горные традиции.