Как-то осенью он встретил своего друга, с которым они вместе учились. Так уж вышло, что тот нашел у нас работу, гувернером у приказчика шестого участка. Друзья зашли в кафе «Steinchen», что на Schonscheidtstra?e, немного посидели. И тут друг нашего Михеля увидел, что Кляус с чего-то здорово захмелел. Понимая, что статус учителя не позволяет человеку шляться по городу в таком виде, товарищ предложил Михелю провести его домой, но тот вдруг уперся, стал бузить: «сам дойду». Стоило ему поднять шум, как из-за ближнего столика поднялся и подошел к ним какой-то худенький, неприглядный старичок, из всех примет которого друг Михеля запомнил только то, что между бровей у него морщинки были сложены в виде крохотного следа птичьей лапки. Дедушка, будто старый знакомый положил руку Михелю на плечо и тот сразу успокоился. «Не тревожь ты его, — сказал старик товарищу учителя, — твой друг очень умный и поэтому никому не доверяет. Правильно и делает. Давай, я сам его отведу домой! Мы с ним старые приятели…»

Старик приобнял Кляуса и повел к двери. Тот и не противился, только мычал и отчего-то горько плакал. Никто тогда не придал значения этому, известно же, «пьяный не плачет, вместо него плачет шнапс».

Хозяйка, у которой Михель снимал комнату, говорила, что домой его привел какой-то длинный, пожилой господин, в дорогой шляпе, очень худой и с темной, чуть желтоватой, как бывает у больных печенью людей, кожей. Она удивлялась, как такой тщедушный старичок смог привести пьяного в дым Кляуса? Нужно сказать, что и хозяйке больше всего запомнился приметный знак «птичьей лапки», что вычерчивали морщины между бровей незнакомца. Конечно же она-то не могла знать того, что взявшийся проводить Михеля из кафе старичок был невысоким, хотя и имел ту же отличительную черту. Старик, что привел его домой, входить не стал, сразу же попрощался и ушел. Учитель побыл у себя в комнате не более часа, а затем собрался, сказал хозяйке, что пойдет подышать на улицу, и ушел…

Беднягу Кляуса нашли только зимой, когда грузили уголь из дальней, резервной кучи. В те дни целых две недели стоял сильный мороз. Рабочие ровняли край, и подбрасывали уголь наверх, чтобы куски не мешались под ногами. Кто-то увидел торчащий из угля ботинок. …Вытащили.

Сбежался народ, позвали доктора. Рабочие удивлялись, тело учителя было твердым до звона, как фарфор. У многих в памяти запечатлелся тот противный звук, когда доктор постучал по руке трупа стеклянной палочкой. Михель долго лежал на складском брезенте. У людей было достаточно времени рассмотреть его как следует. Складывалось впечатление, что мороз прихватил его моментально, сразу всего! И еще, все понимали, что тело учителя пролежало тут несколько месяцев, но были поражены тому, что на его лице, в волосах практически не было ни угольной грязи, ни крошки!

Вот так и кончил свои дни вечно смеющийся над шахтерскими небылицами ученый человек. К вечеру из Дюссельдорфа вместе с полицией прибыли какие-то люди и забрали его тело. Ни того старичка в кафе, ни того худощавого, что привел Михеля домой никто в городе больше не видел. Что до первого, то хозяин этой известной всей округе забегаловки клялся, что Кляус и его друг все время были у него на глазах, и никто к ним вообще не подходил…

Бауэр спокойно дослушал рассказ, позволив шахтеру повторно закурить.

— Эрвин, — сказал, наконец, он, глядя, как землекоп глубоко затягивается табачным дымом, — я знаю множество похожих историй. Скажем, именно тяга к подобного рода случаям и привела меня сюда. А что касается соблюдения шахтерских ритуалов, то ведь вы сейчас нарушаете их. Курить на работе — дурная примета…

— Хм, — хитро щурясь от попавшего в глаза дыма, отшутился Боммель, — я ведь сейчас не в штольне, гер офицер. На улице курить можно. …Да и то, что мы тут роем, почти не относится к моему родовому ремеслу. Это, скорее, работа могильщиков, а еще священников, если судить по происходящему…, — Эрвин вдруг замялся, не решаясь что-то сказать.

— А здесь …что-то происходит? — осторожно спросил офицер. —

— Происходит, — понизил голос Боммель, — и это замечаю не только я.

— Почему до сих пор молчали?

— Не знали, как вы к этому отнесетесь.

— А как я могу отнестись? — не понял обер-лейтенант.

— Ну, — снова замялся копатель, — …поймете что-то неправильно, и отправите всех нас обратно на фронт.

— А что, — попытался отшутиться офицер, — для этого уже есть какие-то предпосылки? Кто-то провинился?

— Нет, гер офицер…, — Эрвин умолк, собираясь с мыслями. Было видно, что сам он никогда не начал бы этого разговора, значит обсудить это его попросили товарищи.

— Я так понимаю, — подталкивая хмурившегося шахтера к продолжению беседы, осторожно спросил Бауэр, — вы сейчас говорите от лица всех рабочих, вернее солдат?

— Да.

— Хорошо, — продолжил обер-лейтенант. Тогда ответьте мне еще на один вопрос: ваше личное мнение сходится с мнением тех, кто надоумил вас поговорить со мной?

Боммель, соглашаясь, кивнул.

— Так в чем же тогда дело? — стараясь дать Эрвину возможность говорить свободно, заметил офицер. — Говорите все, как есть. Мы ведь с вами в одной связке, Боммель. Вы, я имею ввиду солдат, столько делаете для нашего дела, для нашего быта. Я пока и близко не допускал мыслей о том, чтобы отправить кого-то из вас на фронт, но.

Мы на войне, Эрвин. И вы, и мы можем в любое время угодить в самое пекло. Или, что еще хуже, само пекло заявится к нам на плечах русских. Тут уж ничего не поделаешь, сейчас многие из нас вынуждены менять род своих занятий и забывать о том, что я, например, археолог, а вот вы — шахтер. Я лишь хочу, чтобы вы поняли, Боммель, мы с вами боевые товарищи! Какой смысл нам что-то таить друг от друга? Говорите же…